Ввод

Покровский Григорий Сергеевич

— Ошибаетесь, доктор, абсолютной независимости не бывает.

— Конечно, так, я скорее соглашусь с вами. Мы дети космоса и живём по его законам. Рождаемся как звёзды, и умираем как они, в конце испуская пучок энергии, и называя её душой. Мы также как и они пытаемся притянуть к себе всё, что находится в поле нашего притяжения. Государства состоят из нас, из людей. А когда во главе стоят особи, наиболее активные в плане притяжения, тогда государство поглощает вокруг себя всё больше и больше территории, разрастаясь в империю. Когда критическая масса территорий и членов этой империи достигает таких величин, что внутри имперской энергии не хватает, чтобы влиять на эту

массу, тогда влияние правителя минимизируется: появляются десятки мелких правителей, не желающих подчиняться главному, и империя разрывается. Обычно это происходит при демократизации общества и при слабом императоре. Казалось бы, чему-нибудь и можно было бы научиться, и не пытаться поглотить другие территории. А ведь нет, каждая империя повторяет эти ошибки заново. Вот и вы пытаетесь проглотить Афганистан. Не получится. На мой взгляд, для вас это слишком много. Вы достигли пика, после чего начнёте разваливаться.

— Вы же сами сказали, что поглощения других — это закономерно, — сказал Бурцев.

— Да, это закон космоса, иначе не было бы движения, а без него нет жизни. Вы думаете, эта трава, — Ноха ткнул палкой в пожухлый куст, — не пытается захватить территорию вокруг себя? Дудки, если она перестанет бороться за своё место под солнцем, она погибнет.

— Выходит, чтобы жить, нужна чья-то смерть? Вот вы и оправдываете эту войну.

— Нет, не оправдываю. Есть много методов бороться за сферы своего влияния. Где и когда находился ваш поэт Лермонтов, а я его читаю, люблю. Следовательно, вы, русские, повлияли на меня. Торговля, культура, и я уже ваш, я мыслю как русский, я уже живу в вашем обществе. Мне надо покупать ваши книги, ходить на концерты ваших музыкантов, покупать ваши товары. Я невольно становлюсь членом вашего общества, но и не теряю своего достоинства и самобытности. В этом духе я буду воспитывать и своего ребёнка. А убиванием людей занимается примитивный ум.

Стемнело. С гор потянуло прохладой. Водитель поворачивал лежащие на камнях шашлыки. Бараний жир капал на угли, и тянущий с гор воздух наполнялся ароматом и разливался вокруг.

В бане зашумели. Открылась дверь и в дверном проёме показалась фигура Данилова. Он подошёл к Нохе и взял его за плечо.

— Э, философ, ты чего сидишь, иди одевайся, сейчас за стол сядем.

Следом за Даниловым сразу же вышел Лужин. Он хохотал.

— Вася, сейчас Игнатченко про Брежнева и Индиру Ганди анекдот рассказал. У Гены голос, ну копия Лёнин, ещё и почмокивает, как Брежнев.

— Вот видите, — поднимаясь, сказал Ноха, — когда народ не может влиять на свою власть, он про неё сочиняет анекдоты, чтобы хоть как-то её пронять.

— Шашлыки готовы? — спросил Лужин.

Бурцев поднял шампур и подал его Лужину.

— Командиру по уставу положено пробу снимать, — пошутил Бурцев. Лужин положил кусок в рот.

— Ребята, вкус бесподобный.

— Зухур умеет шашлыки делать, — сказал Данилов. Затем с шумом потянул ноздрями воздух. — А аромат, какой. Это саксаул дает такой приятный запах.

— Ну, что же, тогда к столу, — громко провозгласил Лужин. — Сегодня никто никуда не поедет. Ночевать будете в полку, я распорядился, постели всем приготовлены. Завтра вместе и уедем — я в аэропорт, а вы по домам.

Все потянулись в помещение. У самой двери Данилов остановился и взял Бурцева за плечо.

— Как тебе, Вася, мой философ, не уморил? Как тебе его идеология?

— Нормальная идеология, правильный человек. Родину свою любит. Вот только одного не пойму. Как он, с таким мировоззрением и в вашей фирме?

— А чего тут

не понять. Лучше так, чем идейный дурак. Профессионал он хороший и честный. Я уверен, что предательства не будет. А потом, я же туда, наверх не докладываю, о чём он мыслит. Иначе пришлют, Бог знает кого.

— Рассказывал мне, как Тараки убили.

— Ты думаешь, идеология сработала? — сказал Данилов. — Идеология, только не их. Деньги всё сделали, деньги. Америка богаче нас, вот и дала Амину больше бабок, чем мы Тараки. И сейчас бьют друг друга далеко не по идейным соображениям. Вот только вчера завезли главарю банды мешок афгани. Подкупили, чтобы он другую банду уничтожил. А завтра другому дадим, чтоб этого уничтожил. Хорошо, что афгани в Перми печатают, а то где их столько взять.

— Говорит Ноха, что все равно мы уйдём отсюда.

— Да, Вася, он прав, безусловно, уйдем, и при том не солоно хлебавши. А если не уйдем, то обречены на вечную войну. Страна не выдержит такой нагрузки. Мы то уйдём, а с ними что будет? Раздрай, — они же кровники, из-за денег друг друга мочат. Кровная месть долго будет после нашего ухода гулять.

В это время из бани вышел Ноха.

— Где ты там запропастился, — сказал Данилов, — все за столом, мы тебя ждём.

— Я ещё душ принимал.

Данилов повернулся к Бурцеву.

— Ты гитару взял?

— Там лежит.

— Споешь нам сегодня свои песни?

— Вы и песни сочиняете? — обратился к Бурцеву Ноха.

— О… знаешь, какие у него классные песни, — ответил за Бурцева Данилов.

— А чего же вы мне сразу не сказали, что вы поэт, я же фанатик поэзии и сам немного пишу.

— Поэт — это громко сказано, — засмеялся Бурцев.

Глава 22

Прошёл месяц, как уехал Лужин. Никольцев привыкал к новой обстановке.

Он объехал все блокпосты в зоне ответственности своего полка. Один раз побывал с батальоном Васина в бою. Стал полностью ориентироваться. Единственное, к чему не мог привыкнуть, так это к жаре. Стояла как раз середина лета. В это время в Афганистане особенно несносной становилась жара.

В штабе армии, размещённой в бывшем дворце Амина, шёл военный совет, были приглашены все командиры полков сороковой армии. По одному из вопросов заслушивался и Никольцев. Речь шла о выполнении полками задач в зоне ответственности. В зале заседания было духотище. Никольцев вспомнил свой объезд блокпостов. На дорогах, где дежурили солдаты его полка, часовые были в бронежилетах, падали от жары. К Военному Совету Вадим Степанович полностью владел обстановкой. Докладывал чётко, без запинки в течение трех минут. Увидя такую компетентность, командующий и члены Военного Совета вопросов ему не задавали. Зато других, выражаясь армейским языком, «драли».

Только сейчас Никольцев узнал, что не взирая на боевую обстановку на блокпостах, солдаты занимались «неуставнухой». Старики избивали своих сослуживцев, не давали им кушать. Некоторые солдаты были не более сорока килограммов весу. Командующий показывал фотографии солдат одного из полков. Это были форменные узники Бухенвальда. Доведённых до дистрофии солдат отправляли в госпиталь. На одном из блокпостов солдат не выдержал издевательств, расстрелял сослуживцев.

— Всё-таки молодец Лужин, — думал Никольцев. — Как бы там ни было, но подобных вещей я не обнаружил. Там где командир на своём месте, этого не происходит. С Военного Совета вышел как пьяный. После пятичасового сидения в душном зале, на улице показалось свежо и прохладно. Хотя на самом деле пекло солнце. От услышанного и увиденного гудело в голове.