Ввод

Покровский Григорий Сергеевич

Зашел замполит полка.

— Разрешите, Вадим Степанович.

— Заходи, Евгений Борисович, новость знаешь?

— Знаю, я сейчас только от «члена» вместе с начпо дивизии, на ковер вызывал.

— Получил за Миронова взбучку?

— Вы знаете, не драл. Он после случая с Карпенко такой деликатный стал.

— После, какого случая? — обратился к Бурцеву Никольцев.

— Я вам потом расскажу, — засмеялся Бурцев.

— А «начпо» дивизии только из отпуска прибыл. Прибывает в хорошем настроении. Говорит, хрен с ним, туда ему и дорога. По нем уже давно камера плачет. Новость мне по секрету рассказал. Был в Москве, ему друганы с главного политуправления сказали, что генсек того.

— Что того? — спросил Никольцев.

— Тяжело

болен и вот-вот прикажет долго жить.

— Вот это хорошая весть. Садись, мы тебе за это чаю нальём.

Замполит подвинул стул вперед. Никольцев взялся за маленький пузатый чайничек.

— Тебе покрепче или как? Вот бери варенье, Бурцев угощает.

— Покрепче, — Евгений Борисович, положил на хлеб варенье, отхлебнул чай.

— Начальник политотдела говорит, что деды уже у трона толкаются. Скорее бы они там передохли. Этот старческий маразм надоел. Может, найдётся человек, у которого мозги ещё жиром не заросли, прекратит эту бойню.

— Вася, чуть не забыл, — сказал Никольцев, — у меня для тебя тоже новость. Только хорошая. Завтра Кобзон в штабе армии поет. Вот тебе билетик, подарок от меня — он достал билет и положил на стол перед Бурцевым. — Кстати, Евгений Борисович, отправь начальника клуба. Я в кассе с девушкой договорился, она на наш полк придержит сорок билетов.

Замполит, не допив чай, тут же побежал.

— Сколько я вам должен, Вадим Степанович?

— Брось, Вася, на том свете угольками рассчитаемся. В следующий раз приедет Алла Пугачёва, возьмёшь ты. Я же тебе сказал, что это подарок.

В кабинет вошёл врач полка.

— Что вы хотели, товарищ капитан?

— Это я его в госпиталь посылал, — ответил за врача Бурцев.

— Как там Жургин? — спросил Никольцев.

— Операцию сделали, пока всё нормально, но тяжёлый — крови много потерял.

— А операцию парень делал, у которого руки не из заднего места растут.

— Да, — засмеялся капитан, — тот хирург, только он не парень, а женщина.

— Видать, прыщедавы в погонах не могут, что женщин просят помочь.

— У женщин руки не те, Вадим Степанович, — сказал Бурцев, — нежные, не то, что мужские, грубые.

— Да причём тут руки, Василий Петрович, не в руках дело, в мозгах.

— Помнишь, как профессор Преображенский в «Собачьем сердце» сказал?

— Кажется, помню, — засмеялся Бурцев, — «Разруха в головах».

— Вот, вот, а ты говоришь руки. Учиться нормально не хотят. Девчонки учатся, к чему-то стремятся. Это потом мы им не даём развиваться: детей куча, да кухня и муж со своими прибамбасами. А парни пиво, да водку хлещут, в картишки играют, да по девочкам бегают. Поэтому приходит в часть эскулап, удалит чирьи на заднице у солдата и мнит себя врачом высшей категории. Ты, вот спроси его, сколько он операций сделал?

— Я не хирург, я терапевт, — ответил капитан.

— Терапевт, а кто ж пули из солдата в бою будет вытаскивать? А чтоб оправдать свою неспособность, болтаем — не довезли, потерял много крови.

Открылась дверь, появился снова замполит.

— Вадим Степанович, вашу машину можно взять? Начальник клуба за билетами в штаб поедет.

— Бери и про доктора не забудь. На Кобзона пойдёшь? — обратился к капитану Никольцев.

— Конечно, пойду.

— Тогда иди с замполитом и про Жургина не забывай. Как только придет в себя, сразу доложи. Мы с Бурцевым поедем, навестим.

Замполит с доктором вышли, в кабинете наступила тишина. Никольцев налил ещё один стакан чаю и стал медленно пить.

— А зря вы его так, Вадим Степанович, хороший он парень.

— Ты не прав, я не хотел его обидеть, и конкретно не о нём шла речь. А о том непрофессионализме, который находится вокруг нас. Если по большому счёту, то и о нём. Представь себе, полк в атаке, большая война. Не эта, когда батальоном гоняемся за тремя душманами, а та, с самолётами, ракетами и танками. Так в ней, Вася, он нам с тобой не помощник.

Пока тебя или меня до госпиталя этот терапевт довезёт, то действительно кровью истечём. Если, не дай Бог, что случится с Жургиным, ты думаешь, мать его будет винить какого-то афганца. Она будет винить нас с тобой за то, что не уберегли и не оказали толковую первую помощь. А мы сентиментальничаем, боимся обидеть хорошего парня. «Плохи дела в датском государстве». Вот сейчас был на Военном Совете, послушаешь — ужас. Разгул преступности, бестолковщина, непрофессионализм, из-за этого гибнет масса людей. Я тебе так скажу. Они уже там, эти два гения злодея Владимир Ильич и Иосиф Виссарионович, а всё придуманное ими живёт с нами и никак не искоренится. Возьми хотя бы эту коллективную ответственность, о которой я тебе говорил. Им на руку это было, чтобы сплотить всех и повязать всех кровью. Ходит по полку «старичок», кулаками машет, а мы молчим, потому, как, отвечать будем. А что-нибудь против власти пикнем, нас тут же привлекут, потому что есть за что, за сокрытие. Вот и ходим все под колпаком. И повязаны все одним преступлением. Там наверху всё хорошо продумали. И табель срочных донесений придумали. Донеси, что у тебя Пупкин совершает преступление, отбивает солдатам почки. Тебя завтра с должности снимут. А не донесешь, может и пронесёт, вот ты уже с преступником заодно. Пикни что-нибудь против власти. В полку есть офицер особого отдела. Он в КГБ быстро депешу сообразит. И тебя привлекут не за то, что ты пикнул, а за то, что ты покрываешь преступников. Видишь, какой хороший крючок. Иосиф Виссарионович со своими сатрапами придумал. А этот коллективный всеобуч? Не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Так и живёт страна троечников из-под палки. В школе борьба за показатели, в институте борьба за показатели, педагог уже лишнюю двойку боится поставить. Все знают, что художником можно стать только по призванию, имея хоть маломальский талант. А почему мы считаем, что доктором может быть любой, кто написал сочинение, и сдал экзамены по химии и биологии. Доктор — это тоже призвание, как офицер или машинист поезда. Им вверены судьбы людские, и к отбору надо относиться с особой тщательностью.

Субботнее утро выдалось как обычно. Небо без туч и, как всегда, пекло солнце. В Кабуле дожди бывают очень редко. За лето один, два, не более. В остальные летние дни голубое, безоблачное небо и несносная жара. Предвкушая большое удовольствие от концерта, офицеры брились, стриглись, чистили и гладили своё изрядно потрёпанное обмундирование. Бурцев, готовясь на концерт, вспомнил, как он готовился в театр, когда учился в Москве. Какое приятное ощущение возникает внутри, когда готовишься к предстоящему выходу в театр или на концерт. Человек внутренне поднимает себя на какую-то более высокую планку культурного развития. Вырывается из той бытовой неустроенности и череды надоевших ему дел.

Никольцев с Бурцевым приехали к штабу армии, когда народ уже валил валом. Все места почти были заняты. Парторг полка подбежал к ним и указал на места, где уже целый ряд был занят офицерами и прапорщиками полка.

— Я заранее прислал политработников, чтобы заняли места, — сказал он. — Видите, что творится.

— Молодец, партия не дремлет, коммунисты всегда впереди, — пошутил Никольцев. Сели на места.

— Смотри, Вася, удобно как сидим, — сказал Никольцев. — Молодец парторг, хорошие места выбрал.

Бурцев оглянулся по сторонам.

— А женщин сколько! Вадим Степанович, я и не думал, что в нашей армии столько женщин.

— Видишь, холостяк, а ты спишь, уже давно бы разобрался, — Никольцев глянул на часы. — Скоро концерт начнётся, если Иосиф Давидович не опоздает.

Яркое солнце слепило глаза. Он, щурясь, поглядел на вход.

— Смотри Василий Петрович, какие миленькие девочки стоят у входа. Видать, место ищут. Ба, да там, по-моему, наша знакомая.

Бурцев не отвечал, он о чём-то думал. Никольцев толкнул его локтем в бок.