Ввод
Шрифт:
— Петрович, в норме автомат.
— Эх, Витя, Витя, а ты бы стал стрелять, если бы увидел на руках ребёнка?
— Ну, спрашиваешь.
— Я молю Бога, что не стрельнул. Одно дело, душманы стреляют из зелёнки, с гор, из пещеры. Они туда пошли по своей воле, чтобы с тобой воевать. А этот, из своего дома. Он защищает, своих детей, жён от непрошеных гостей. Разницу усекаешь? Вот скажи, Витя, пришли к тебе люди с ружьями в дом, да мало что в дом, а идут в спальню и норовят поглядеть, какое у твоей жены нижнее бельё. Ты бы стал отстреливаться?
— Спрашиваешь, конечно, стал
— Так и они, по их законам посторонний мужчина не должен заходить в женскую половину. Вот они берут винты и отстреливаются от таких гостей.
— Зачем же тогда попросил артиллеристов кишлак снести?
— Вынужден был из двух зол выбирать меньшее. Мне надо, чтобы сыновья к матерям вернулись.
К ним подошли двое, советник и командир афганского батальона. Советник поздоровался, протянув руку Бурцеву, а затем Васину.
— Зверьки совсем не хотят воевать, — сказал советник. Что будем делать, командир?
Афганец, не понимая русского, стоял и улыбался.
— Не знаю, что будете делать, — ответил Бурцев. — Им положено кишлак прочёсывать. Я своих бойцов туда не пущу, мне власти не велят зачистку делать. Я окружил, а они пусть чистят.
— Вот видишь! Иди, шмонай, чего лыбишься, обезьяна хренова, — сказал советник, при этом улыбнулся афганцу. Тот в ответ выставил все тридцать два зуба. Советник стал объяснять на пальцах, вставляя отдельные таджикские слова.
— Иди, — советник махнул рукой. Афганец не понял и продолжал стоять. Тогда советник стал махать в сторону кишлака рукой.
— Поднимай своих вояк. Идите, трясите вшивники. Ничего не понимает!
После долгих объяснений, афганец, наконец, понял и ушёл.
— Закурить найдётся? — спросил советник.
Васин достал пачку «Явы» и подал советнику. Тот достал сигарету и протянул открытую пачку Бурцеву.
— Он не курит, — ответил Васин за Бурцева, достал себе сигарету и сунул пачку в карман.
— Вы знаете, как их в армию набирают? — пыхтя сигаретой, сказал советник. — Перекрывают улицу в Кабуле, затем делают облаву — кого поймают, того и забирают. Привезут в часть, дадут автоматы, а к утру, половина разбежалась по домам. Ну, я пошел поднимать этих вояк.
Ещё около часа со стороны развалин слышались одиночные выстрелы, а потом всё стихло.
Глава 17
Новый год Бурцев встретил в кругу своих сослуживцев: заместители и командиры рот. Принесли с других палаток два стола и стулья. Столы сдвинули, накрыли простынями, получился длинный банкетный стол. Кто-то привез маленькую ёлочку и штук десять настоящих игрушек. Запах хвои и сверкание стеклянных шаров создавали уют и необычную обстановку в этой суровой военной жизни, напоминали о доме, о том, как когда-то отмечали в своих семьях самый прекрасный праздник.
На столе появилась водка и даже привезенное из Союза шампанское. В военторге купили колбасу, красную и чёрную икру, осетрину. Стол получался богатый, он ломился от фруктов. Кто-то умудрился достать огромную дыню. Было весело, друг друга поздравляли, желали скорейшего возвращения домой. Новый год встречали трижды: по Ташкенту, по Кабулу и по
Спустя час после встречи Нового года по Москве — это было уже три ночи по-местному времени — всё стихло. Все начали потихоньку расходиться. Кто слаб, изрядно захмелев, повалился на кровать. Кто был посильней и пожадней к водке, продолжал пить.
Бурцев стоял на улице, втягивая ноздрями морозный воздух. Ночной Кабул как будто замер и только кое-где, как бы в судорогах, огромное чудовище извергало из себя небольшие струи огня. В морозной ночной тиши звуки доносились далеко, и Василий отчётливо слышал, как под ногами у часового поскрипывал выпавший за день снег. Возле палаток, где жили заместители командира полка, слышен был женский хохот. Такой непривычный в этой обстановке, он был как подарок в новогоднюю ночь, истосковавшимся по женскому голосу мужчинам.
— Не надо, Коленька, не надо. Ха. ха. ха!
И рядом другой.
— Коль, отпусти её. Зин, ну, пойдём.
Висевшая на деревянном, длинном шесте лампочка освещала подходы к палаткам. В её тусклом свете Бурцев увидел Миронова с двумя женщинами.
— Куда вы, девчонки, — лепетал полупьяный Миронов. — Приказ командарма, знаете? После восемнадцати выходить из городков нельзя.
— А мы, Коленька, оврагами. Тут вдоль оврага все наши части стоят, — сказала Зина, продолжая хохотать.
— Вас часовые могут подстрелить.
— Часовые наши парни. Только крикнем «Свои», нас не только пропустят, но и проводят.
— Зина, не уходи, останься! Попробуй рукой — в штанах кол стоит.
Зина дотронулась до Миронова и расхохоталась.
— О, богатырь! А ты, Коленька, сходи пописай, он и упадёт.
Зина поверх куртки накинула себе на плечи белый офицерский полушубок, чмокнула Миронова в щёку, засмеялась и побежала догонять подружку. Миронов закурил. В это время из своей палатки вышел Лужин.
— Что, Николай Владимирович, с тоски закурил?
— Есть маленько.
— Тогда давай попыхтим вместе, заодно и поговорим. Скажи мне, Николай Владимирович, зачем ты бабам офицерские полушубки раздаёшь?
— Нет, Николай Николаевич, я не раздаю.
— Я же видел, сколько ты их сюда приводил: то в бане мыться, то так повеселиться. На плечи накинул, и ушла.
— Так они же возвращают.
— По почте или с нарочным? Ты же сюда каждый раз новую даму приводишь. Ты вот одел ей полушубок, она тебя за конец подержала, в щёчку чмокнула, а трахаться побежала к лейтенанту. Потому, как с ним приятней. На кой, ты ей беззубый нужен!? Ты хотя бы для начала зубы вставил. Гляди, впереди все повыпадали, как у деда старого. Смотреть стыдно.