Ввод

Покровский Григорий Сергеевич

Прапорщик стал раздавать хлеб и тушенку афганцам. Те отмахивались руками. Солдат таджик внимательно выслушал их болтовню и перевел командиру полка:

— Говорят, что не возьмут такого дорогого подарка, не заработали.

— Положи им, прапорщик, в кабины, сами разберутся, — сказал Лужин.

Прапорщик разложил хлеб и тушенку в кабины. Афганцы уехали. Грузовики с горы по пробитой колее выехали легко. Бурцев и Васин стояли рядом возле командира полка. Иногда Васин выкрикивал, подавая команды взводным. Его рота засыпала контейнера землей. Когда над контейнерами стали появляться небольшие бугорки земли, Лужин повернулся к Бурцеву:

— Ну, вот и все, Василий Петрович, дело сделано. Видишь какая нищета, а мы сюда за вшами привалили. Сами от них не так давно избавились.

— Не совсем, нам

бы со своей Азией разобраться, Николай Николаевич. Там такая же нищета. В городах, конечно, получше, а в кишлаках то же самое.

— Я, Вася, все это видел, лейтенантом в ТуркВо служил. Нагляделся вот так, — Лужин провел большим пальцем выше головы. — Спроси начальника штаба, он лейтенантом на Курилах служил. Прибыл на Курилы с молодой женой, жить негде. Вырыл себе землянку и жил. Тридцать лет как война кончилась, а уровень жизни офицера так и остался на полтора метра ниже земли. Атомной бомбой весь мир пугают, да вооружение в Африку чёрножопым раздаривают, а свой лейтенант строит землянку и живет в ней, как крот. А мы вот два года в палатках живем, консервированные щи едим. Свою детвору пускай сюда на перевоспитание присылают. Глядишь, исправятся и не будут пьяными по Арбату шарахаться.

— Я думаю, не пошлют, — засмеялся Бурцев.

— Я тоже так думаю, Вася.

Глава 19

Наконец весна вступила в свои права. С гор сошёл снег и только на их вершинах оставались белые шапки. Под ярким афганским солнцем на фоне синего неба стояли гигантские исполины в белых панамах и зелёных мантиях. Пройдёт всего два месяца и палящее солнце сделает своё дело. Панамы растают, а мантии пожухнут, станут серо-жёлтого цвета. А сейчас все склоны гор были покрыты яркой зеленью с красными заплатами из цветущих тюльпанов. Всё это питалось накопившейся в почве от растаявшего снега влагой. По оврагам и овражкам текли прозрачные, как слеза, ручейки. С гор ещё веяло прохладой даже днем. Чистый горный воздух, без пыли и заводского дыма, как это бывает в городах, бодрил, расширял лёгкие. Там внизу, в Кабуле, уже было пыльно и душно. А на его окраине, на возвышенности, от чистого воздуха кружилась голова.

Бурцев сидел на склоне горы, щуря глаза от яркого солнца. Он любовался красотой гор, их синими в белых шапках вершинами и зелёными склонами. «Как прекрасна наша земля, — думал он. — Она многообразна и даже в пустыне, наверное, хороша по-своему. В любом месте, не отрывая глаз, можно любоваться природой. И только там, где появляется человек, гибнет все живое, от дыма фабрик и заводов, от выхлопных газов автомобилей, от ядовитых и зловонных рек. Наступит такой момент, когда матушка-земля устанет от злостного дитяти, и сбросит его, как сбросила гигантских рептилий, пожирающих всё вокруг. И дело не в том, гигантские ли это динозавры или крошечная саранча с огромной численностью. Всё дело в критической массе, которая наносит вред природе, и которую земля может терпеть и прокормить. Когда наступит дисбаланс, земля оставит этот вид один на один с опустошенным им пространством. И пока будет восстанавливаться баланс, в природе этот вид погибнет. Пожалуй, это и будет концом света для человечества».

Весной солнце просушило склоны гор, горные тропинки и дороги. Оживились афганцы. Крестьяне взялись за кетмень, а не желающие работать на земле, достали спрятанные автоматы и винтовки. Работа на дорогах завертелась. Грабились машины, обстреливались блокпосты, в небе горели вертолёты. Сороковая армия возобновила боевые действия. За март и апрель Бурцев был в рейдах уже трижды. Сейчас в конце апреля, прибыв с очередного рейда, все отмывались, чистились, стирались, готовились к майским праздникам. У всех было приподнятое настроение. В праздники можно было немного расслабиться, отдохнуть и забыть о войне.

Первого мая Лужин приказал построить полк в десять часов утра для поздравления всего личного состава. Подразделения за десять минут до построения начали выходить из палаток и строиться на площадке, когда-то расчищенной бульдозером под плац. Замполит развернул клубную машину. С громкоговорителей на весь полк гремела музыка. Это были в основном марши и патриотические песни. Отражаясь от гор, музыка доносилась до афганских жилищ. Офицеры подавали

команды своим взводам и ротам, строй полка начал вырисовываться. Появился начальник штаба полка и подал команду «становись». Люди, как муравьи забегали по плацу, организовываясь в единый строй. Ещё несколько минут эта длинная вытянутая цепь из людских тел шевелилась, становясь, все ровнее. В это время к КПП подъехала «Тойота». В маленьком открытом кузове легковушки сидело два афганца. Третий, молодой, рыжий, совсем не похожий на афганца, сидел в отгороженной от кузова кабине за рулём. Не доехав метров двадцать до КПП, машина остановилась. Затем круто развернулась и стала посреди дороги. Дремавший возле шлагбаума солдат лениво поднял голову, окинул взглядом разворачивающуюся машину, понял, что афганцы ошиблись дорогой. Развернулся к машине спиной, облокотился на столб шлагбаума, с ленью, с полудрёмой рассматривал уже вытянувший в струну полк. Афганцы подняли миномёт, лежавший на дне кузова и стали обстреливать полк. Первая мина пролетела плац и ударила в склон горы, метров двести от строя. Вторая не долетела и упала на дороге, идущей от КПП к плацу. Третья попала ровно посредине плаца. Когда ударила первая мина, никто из стоявших в строю сразу и не понял, что это обстрел. И только начальник штаба полка среагировал мгновенно. Он закричал, что есть силы.

— Полк, разойдись!

Полк кинулся врассыпную. Начальник штаба неистово заорал: «Ложись!»

— Батальон, ложись, — закричал Бурцев, эти слова произносили и другие командиры. Люди падали в пыль, как прыгуны с трамплина в воду. Начальник штаба следил за действием полка и надрывно кричал. Когда полк полностью выполнил его команду, ударила третья мина. Она разорвалась почти у самых его ног, скосив его как стебель. Солдат у шлагбаума так и продолжал стоять, опираясь на столб, флегматично наблюдая за происходящим на плацу.

— Ты что, сука, опять анаши накурился? — закричал выскочивший из будки прапорщик, дежурный по КПП. Он содрал с плеча солдата автомат и дал очередь по машине. Один афганец упал лицом на кабину. Другой упал назад. Он как бы переломился через борт. Его висевшие руки касались земли. Водитель дал газу, и машина с бешеной скоростью помчалась, поднимая за собой пыль. Руки афганца подпрыгивали на кочках, как резиновые шланги. Головной убор его слетел, и окровавленная голова вперемешку с пылью походила на некоторую болванку, колотила низ кузова. Когда закончился обстрел, и наступила тишина, полк всё ещё продолжал лежать в пыли. Наконец люди стали приходить в себя и потихоньку подниматься, отряхиваясь от пыли. На плацу раздавались шутки и хохот.

— Штаны, штаны отряхни, — шутил старослужащий, — да не снаружи, изнутри.

Солдаты хохотали. Командиры пришли в себя и начали строить свои подразделения, считать людей. Одного солдата легко ранило. И только спустя несколько минут обратили внимание на присыпанное землёй тело начальника штаба. Его осторожно достали из земли. Кто-то закричал «доктора». Но доктор был не нужен, тело было бездыханным. Все стояли молча, образовав огромный круг. Посредине круга лежало тело человека, которое было, всего лишь пять минут назад их начальником, и каждый сознавал, что благодаря этому человеку, он стоит и созерцает мир, дышит. Радуется этим мыслям, этому солнцу, этому воздуху. Любуется вершиной той горы, что находится в семи километрах, смотрит на эту чужую столицу, что распласталась, там, в долине, одним словом — живёт. Кто-то выкрикнул из строя: «На х. я это построение, кому оно нужно, коль за него платим такую цену». Подъехала санитарная машина. Два солдата с медроты положили тело на носилки, закрыли простыней. Врач полка увез тело в морг кабульского госпиталя..

Люди потихонечку стали расходиться. На плацу осталась только небольшая кучка офицеров. Это были в основном офицеры штаба полка и комбаты. Они обсуждали один вопрос — сколько необходимо собрать денег, чтобы помочь семье начальника штаба? Лужин курил одну сигарету за другой, лицо его от напряжения посинело. Он стоял и думал: «Дикое государство, по вине которого развязана эта война, не находит средств на нормальное погребение человека, который верой и правдой служил ему, и отдал себя без остатка. А те крохи, которые оно дает на содержание семьи, надо месяцами выбивать, простаивая в коридорах к чиновникам».