Ввод
Шрифт:
— Как обмывка первой получки прошла?
— А вы откуда знаете?
— Плох тот командир, который вокруг себя ничего не видит. Как только твой зампотех на дежурной машине выехал, я сразу понял куда. Все в складчину ложили или кто-то пожалел? — закуривая, спросил Лужин. — Наверное, Пономаренко зажал?
— Было дело.
— Нехороший у тебя начальник штаба батальона, ой нехороший.
— Вот и вы на него нападаете, Николай Николаевич — нормальный он парень.
— Э, Василий Петрович, не скажи! Если он в складчину десятку зажал, то шкуру свою тем более пожалеет. Не пойдет он с тобой
— Так недостача ж будет!? — заявил Бурцев.
— Не будет, Миронов списывает. Ты прикинь, бутылка водки тут стоит двадцать чеков. В ящик входит двадцать штук. Выходит, ящик — четыреста. Пусть Миронов продавал дешевле, все равно с ящика твоя месячная получка. В Союзе чек стоит два рубля на чёрном рынке. Ящик — восемьсот рублей, ну пусть — шестьсот. Ящик масла все равно в двадцать раз дешевле. Да потом кладовщица там продаст излишки. Раздели все это на троих. А с недостачей Миронов справится. Недовложения до нормы. Потом за водку в других частях можно не один ящик взять. Такая арифметика, Василий Петрович. «Кому война, а кому мать родна». Вот я его и предупредил, что о нём тюрьма давно плачет. Знаю, что он вор, возбудил бы уголовное дело, так ведь меня самого по парткомиссиям затягают. Мол, куда смотрел и что ты за командир, коль у тебя такое под носом творится. Господи, прости, ждёшь, чтоб пуля какая-нибудь шальная зацепила его, и на его место пришел другой.
— Зачем ему столько денег? — спросил Бурцев.
— Как это зачем? Пьянствовать, да бл. й одевать. Вон их сколько понаехало. Как мухи на мёд: и торгаши, и прачки, и поварихи и писарихи. Целая казарма женщин при штабе Армии — официантки да машинистки. Как в том анекдоте: Командир пишет наверх прошение «Ввиду того, что солдаты стали плохо воевать, разрешите открыть при части бордель». Прошение вернулось с резолюцией высочайшей инстанции: «Бордель открывать запрещаю, прачечную на сто корыт разрешаю».
— Я вот только одного не пойму, за какую такую провинность эти молодые ребята с роты Карпенко положили головы? Николай Николаевич, почему власть так плохо к армии относится? Они, что не ведают, в каких условиях мы живем? Кто-нибудь из политбюро своего сына сюда отправил? Не воевать, а просто пожить два года в палатке, под палящим солнцем, а на обед кашу пополам с песком.
— Ты вот что, Вася, думать можешь, но говорить об этом нежелательно, — Лужин похлопал Бурцева по плечу.
— Тогда бытовой вопрос, — засмеялся Бурцев.
— Как вы думаете, за чеки я смогу квартиру купить?
— Наверное, сможешь, если чеки хорошо продать. А что у тебя квартиры нет?
— Пока не обзавёлся.
— А что же у тебя есть?
— Чемодан под кроватью.
— Что же ты за парень такой? Гол как сокол.
— Решил я, Николай Николаевич, если останусь, жив, после Афгана уволиться. Куплю квартиру в хорошем месте, разыщу свою
— В том то и дело, — добавил Лужин, — учим одному, а делаем совершенно противоположное. Хорошие у тебя мечты, Вася, только не торопись увольняться, пусть дадут квартиру. Может, совесть у них ещё осталась. Хотя, нет. Лейтенант недавно письмо прислал. Подорвался парень на мине, списали из армии. Просить квартиру пошёл к председателю исполкома. Так он, знаешь, что ему сказал? «Я вас туда не посылал». Пишет лейтенант, просит помочь. А как я ему помогу? Написали мы с замполитом бумагу областному чиновнику. Подотрет этой бумагой чиновник задницу и что дальше. А зачем же ты развелся, если сходиться вновь надумал?
— Молод был, глуп, многого не понимал, да и она, наверное. Оба, виноваты.
Вдалеке от них, там внизу, где начинались дувалы, прогремели два взрыва.
— Гранаты, — сказал Лужин. — Вот так каждую ночь, а днем обычные люди, пойди разберись, кто из них против нас.
Лужин затянулся, яркий кончик его сигареты светился в темноте. Каждый молча думал о личном. Лужин о Светлане и детях, что остались там, в Подмосковье, а Бурцев об Асе. Найдет ли он её и где она сейчас?
Глава 14
Награды пришли через полтора месяца. Лужин построил полк для торжественного вручения. В своем коротком выступлении перед полком он не забыл упомянуть и о погибших. Всех, кто погиб, наградили посмертно, Бурцева тоже наградили. Принимая из рук Лужина орден, который свалился ему, как снег на голову, он думал: «Это мне укор, что я молодой, необстрелянный комбат допустил такие потери». Он принял коробочку с орденом из рук Лужина, покраснел и стыдливо сунул орден в карман. Ему казалось, что лицо его горит, что тысячи глаз смотрят на него, и смеются над ним. Когда он стал в строй, рядом стоящие замы, протягивали ему руки, поздравляли и предлагали обмыть.
— Ребята, обмывки не будет, стыдно.
Больше к нему с этим никто на приставал. Было воскресенье. В палатке, где жил капитан Карпенко, стоял шум. Это офицеры роты Карпенко обмывали награды. Лужин ещё с утра велел истопить баню и сейчас ждал друзей из штаба дивизии. У шлагбаума возле КПП показался УАЗ. Лужин подумал, что приехали друзья, и вышел на встречу. Но когда машина подъехала к нему, он понял, что ошибся. Открылась дверь УАЗа и оттуда высунулась нога с красными лампасами. Это был генерал Вертушевский. Лужин подал команду «смирно» и отрапортовал генералу.
— Когда будет построение полка? Почему полк до сих пор не стоит в строю? — с надменным видом спросил Вертушевский.
— Построение уже было, я награды вручил, — ответил Лужин.
— Почему вы торопитесь, я хотел награды вручить. Вам, что не передали? Я же своему офицеру приказал, что бы вам позвонил и в политотдел дивизии.
— Может, он забыл позвонить, товарищ генерал, — вмешался в разговор замполит полка. Он только что прибежал из палатки. Запыхался и, перебивая глубокое дыхание, вырывал из груди отдельные фразы.