Ввод
Шрифт:
— Нельзя, теперь Вы снова начальник, по Уставу не положено.
— Брось, Витя. Ты же видишь, Бог нас сводит, друзьями делает, а по поводу кадровиков я тебе потом эту историю поведаю. Ты лучше расскажи, как там полк? Как Никольцев поживает, — Бурцев повернулся лицом к Васину.
— Жмут Никольцева, Петрович, ой как жмут. Менков подсиживает. Требовался начальник штаба полка в Афган. Никольцев было духом воспрял, думал Менков уедет. А тот, дудки, в госпиталь залёг, тестя подключил. Какую-то родинку на ноге нашли. Комиссия дала заключение — в жарком климате нельзя служить. Выживут они его. Если не к нам, то с меньшим объёмом, в село, военкомом. Менков спит и видит себя командиром полка. Я-то как сюда попал?! Никольцев в отпуск ушёл, Менков за него остался и сразу же полк погнал на заработки. Я, возьми, как-то утром на разводе и скажи: «Человек, в отпуске, ему потом за подготовку полка отвечать, а вам наплевать — всё генералам дачи строите». Вытаращил он на меня глаза и говорит: «Надоело тебе тут служить видно!» Особой любви к этой дыре как-то не испытываю, — отвечаю ему. А он мне в ответ:
— Видно доложил комдиву, тот в три дня мне место нашел. Вызвал меня и говорит, ухмыляясь: «Родина требует». Это они себя, Петрович, с Родиной отождествляют.
— А как жена перенесла известие? — перебил Васина Бурцев.
— Поначалу страшный вой был. Соседа ж схоронили совсем недавно. Пришлось провести воспитательную работу. Галина, твои слёзы, — говорю, — это как бальзам на душу Менкову, он только радоваться будет. Если хоть слезу увижу, не приеду после Афгана, будешь жить одна. Уйдёт в ванную поплакать, включит воду, чтоб не слышно было, наплачется вдоволь, вымоет лицо и выходит. Старший, тот уже соображает, говорит мне: «Папка, а мамка опять плакать пошла, ты ей запретил, а она плачет». А теперь я ей напишу, что встретил тебя, служу в столице в придворном полку, а столичный полк на войну не посылают. Мол, возле начальства с метлами ходим, пусть успокоится. Ну, как, успел уже повоевать?
— Успел, рота, которую ты принимаешь, на моих глазах много бойцов потеряла. Офицеры и прапорщики, настоящие мужики, такие не подведут. Сразу в бой тебе не дадут сунуться, пока не пообвыкнешь. Есть, конечно, и плохие ребята, но мало. Вся рота получила награды.
— Ты успел получить на грудь?
— Дали орден, — Бурцев запнулся, как будто об этом вовсе не хотел говорить. — Только это, Витя, не моя заслуга, а тех ребят, что полегли так нелепо, по вине одного генерала.
— Прости, Петрович, но как можно определить, чья больше заслуга — кто телегу толкал сильнее, спереди сзади или сбоку.
— Это не тот случай. Я её совсем не толкал. Зам командующего приказал всех участников боя представить к награде, вот и я попал.
Василий замолчал. По всему видно было, что этот разговор был ему неприятен. Он развернулся и стал смотреть вперёд. Васин знакомился с городом, без конца вертел головой и только восклицал: «Во, дают!»
Бурцев молча глядел на этих людей в тряпье, на убогие лавчонки и глинобитные жилища, на грязные улицы и зловонные сточные канавы. В голове его вертелись вопросы: «Зачем я здесь? Что думало Политбюро, какую преследовало цель, введя сюда войска? Если с целью ограбить, то кого? Этот и без того нищий народ? Если нужна их земля, так без воды эта земля мертва, а вода в этой стране на вес золота. Зачем такая дорогая земля, если у себя вымирают сёла с плодородной землёй? Земля рук просит.
До революции одной из основных статей дохода был экспорт хлеба. Это как же бездарно надо управлять и истреблять крестьянина, чтобы через сорок лет в стране будет нехватка хлеба. При Хрущёве станут его закупать за рубежом и кормить людей хлебом из кукурузы. Люди побегут из разваленных колхозов и не обустроенных деревень. Земля истосковалась по молодым, рабочим рукам, а их здесь убивают, калечат. Кому нужна эта выжженная каменистая почва? Так что же тянуло наших правителей сюда? Интернациональный долг? Какой долг, перед кем? Перед афганскими партиями «Парчам» и «Хальк», именуемые в переводе как «Знамя» и «Народ», которые между собой власть не могут поделить. Или долг перед узбекскими, пуштунскими и таджикскими племенами, которые всю жизнь между собой враждовали, а мы их из феодализма сразу в социализм зовём. В Африке есть племена, живущие в лесах, шкурами только плоть свою прикрывая. Может и их туда за нами в социализм? Им даже «штаны не надо задирать, чтобы бежать за комсомолом». «А ты что, Бурцев, хочешь сказать, что при социализме живёшь? — прозвучало в голове.» Василий даже оглянулся, не Васин ли это сказал, но тот с любопытством разглядывал город. Да, и, в правду, утвердил свою мысль Бурцев, какой социализм? Где земля, которую крикуны обещали крестьянам в семнадцатом, где фабрики рабочим. Всё, говорят — народное — придумали ж такое! Пойди, разберись, чьё оно. Феодализм. Ростки капитализма крикуны уничтожили и превратили всех в крепостных. Феодал — председатель колхоза, даже паспорта своим крестьянам не выдавал. Коммунистическая партия намертво прикрепила своих рабов к земле; даже помещик таких прав не имел. Феодал — секретарь райкома — подчинялся вышестоящему феодалу, а тот по лестнице вышестоящему. А самый верхний, распоряжался не только судьбами, но и жизнями своих подданных. В застенках расстреливали тысячами, назвав их врагами народа. А себе имя-то, какое дали — «слуги народа»! Так, если вы «слуги», почему вы не спросили у «хозяина — народа», нужна ли ему эта война. Какой бред пришёл в голову нашим «слугам народа». Для того, чтобы загнать афганцев в наше стойло, надо уничтожить миллионы их граждан и тысячи своих парней. Им нужен король, которого они прогнали в Италию. А за свои распри пусть скажут спасибо королевскому брату, который, борясь за власть, и заварил эту кашу. А мы, как тот дурной пёс, увидя дерущихся шавок, кидаемся в кучу, чтобы выдернуть у кого-то клок шерсти. Или мы боялись, что сюда войдут американцы и поставят тут свои ракеты. Этот бред вбивают в головы солдатам товарищи политработники. Из любого европейского государства до Москвы гораздо ближе нежели от Кабула. Афганистан не имеет выхода к морю, что затрудняет доставку техники и вооружения. В какой голове родилась
Глава 16
Афганистан ощетинился и оскалил зубы, как загнанный в угол пес. Его то и дело пытались придушить, усмирить, одеть ошейник. Он извивался, норовил укусить, и это ему удавалось. Он кусал всё больнее. Отовсюду надо было ждать стрельбы — стреляли не только взрослые, но и дети. Теперь война для афганца стала работой, средством к существованию. Они объединялись в группы, банды. Весь транспорт, который двигался по дорогам Афганистана, подвергался жесточайшему разграблению. Обстреливали колонны, убивали водителей. Автоцистерны с горючим поджигали. Служить водителем в тыловых батальонах было, сравни с солдатами-пехотинцами, идущими в атаку. Жизнь этих водителей всегда висела на волоске. Пустые машины, идущие в Союз никто не трогал, но, идущие из Термеза постоянно подвергались нападению. Автомат для афганца был большая ценность. Он стал неким средством производства, как для обычного человека ткацкий или столярный станок. Если раньше афганцы воевали винтовками столетней давности, так называемыми «Бурами», ещё производства старой Англии. То теперь появились автоматы, пулемёты, переносные зенитные комплексы — это было оружие в основном советского производства. Как оно попадало банд формированиям, это трудно сказать. Скорее всего, через третьи страны, с которыми Союз торговал оружием. Такой вот бизнес вело правительство. Развязав войну в Афганистане, возрос спрос на оружие. С одной стороны покупает своя армия за средства налогоплательщика, а с другой стороны покупают другие государства, чтобы перепродать афганцам. Для чиновников кровавый режим — самый лучший вариант. Растет ВПК, растет производство стали, машин, станков на душу населения. Хорошие показатели, всё востребовано, товар не залёживается. Да и самому кое-что перепадёт. Во-первых, на войну можно всё списать. Во-вторых, от иностранцев за подписание договора о поставке оружия можно получить хорошую взятку, и неважно, сколько тысяч погибнет Вась, Коль, Петь. Бабы нарожают новых детей.
Делать трупы — хороший бизнес. Для этих кровожадных игр неважно, кого поддерживать в Латинской Америке или Ближнем Востоке, или сомнительные режимы в Африке, даже близко не стоящие возле коммунистической идеологии. Лишь бы их лидер заявил, что мы с вами, и мы ждём ваше оружие. Наши правители готовы безвозмездно, (конечно же, не для чиновников, подписывающих контракты) поставлять горы оружия. Мы заполонили весь мир автоматом Калашникова и тем гордимся. В итоге это всё оборачивается против нас самих. Люди в погонах шли в бой только лишь для того, чтобы этот «Калашников» был востребован. Эти люди были плохо одеты, имели скудные продпайки и нищенски оплачивались. Они были бесправны. Для них властители придумали такие законы, чтобы они не могли отказаться от поездок, воевать в другом государстве, не могли не убивать. Они были подневольные, на положении рабов — коммунистической империи. Окружение генсека набивало себе карманы от продажи оружия. Другого продукта, более ценного, в государстве делать не умели. А выжившему из ума маразматику, вождю-старцу, вешали очередную Звезду Героя.
И что же мы за народ такой? Позволяем грабить себя, содержать в рабстве, отдаем властям на растерзание своих детей. Мы идём на октябрьские и майские демонстрации с красными флагами, цветами и с портретами тиранов, убивших и замучивших миллионы людей, отправивших наших сыновей на бойню. Почему мы не вышли с плакатами «Нет войне в Афганистане» и «Нет безудержной гонке вооружения», из-за которой нищенствует народ. Почему мы не потребовали к ответу чинов, раздающих налево и направо всё, что создано трудом народа.
Мы безразличны к вдове, потерявшей мужа на этой войне; к матери, получившей на руки искалеченного сына. В лучшем случае, мы можем, вздыхая, посочувствовать, но не бороться. Чтобы жить по-человечески, наверное, надо поднять смиренно опустившую голову. Преодолеть ген страха, который триста лет прививали нам монголы, а затем селекционировали правитель-грузин и другие комвожди. Необходимо забыть поговорку «моя хата с краю» и грязной метлой выметать засидевшихся правителей. И мести до тех пор, пока там не останутся чистые и честные люди. Они там, наверху, должны знать, что за каждое неправильное действие будут держать перед нами ответ. Когда научимся уважать сами себя, соседа по дому, коллегу по работе, рядом идущего прохожего, нас начнут уважать другие государства. Не будут бояться, а уважать.
Тандем Бурцев — Васин оказался удачным: с одной стороны спокойный рассудительный Бурцев, с другой — быстрый, решительный Васин. Лужину понравился новый командир роты. Карпенко был смелый, дерзкий и неудержимый. Он был вспыльчив и стремился доказать свою правоту любой ценой — пусть это будет его жизнь или жизнь его солдат. Формально он получил приказ, но с выполнением можно было потянуть, сделать вид, что выполняешь. Так бывает, когда начальник глуп и отдаёт глупые приказы. Согласно Уставу, их надо выполнять, но умный, мыслящий, владеющий собой офицер сделает вид, что выполняет, а дерзкий, пытаясь доказать начальнику его глупость, выполнит. В итоге эта глупость претворяется в жизнь. Глупым становится не только отдающий приказ, но и выполняющий его. На войне это стоит жизни солдата.