Винг
Шрифт:
Юноша попытался развеять тень, омрачившую встречу, заговорил о близком конце войны, но Ноэми печально улыбнулась и покачала головой:
— Не надо меня уговаривать, милый. Я уж такая, какая есть. Теперь каждый миг моего недолгого счастья рядом с тобой будет отравлен ожиданием скорой разлуки. Но хоть ты не грусти, ведь у тебя такая радость! А я постараюсь не мешать тебе печалью.
Этот не очень веселый разговор прервало появление Алана. И удивительно — то, что не удалось Эдварду, гэл сделал, сам не заметив. Его жизнерадостная
— Эй! Пойдемте завтракать! Все за столом сидят, с голоду помирают, меня за вами прислали. Сами идти звать боятся, вдруг идиллию поломают.
Ноэми рассмеялась чуть грустно. Подошла к Алану и поцеловала в лоб:
— А она уже поломалась… Эд мне успел сказать, что вы через пять дней уедете.
— Да… Но не навсегда же! — гэл смущенно развел руками.
— А вот этого-то никто и не знает. Ладно, пойдемте… — девушка взяла друзей под руки.
Пять счастливых дней промелькнули незаметно. Как и всегда, когда время ограничено, оно утекало водой сквозь пальцы…
Шел дождь. Не тот мелкий, родной английский, больше похожий на туман, а настоящий ливень. С редкими перерывами, он лил и лил, словно и небеса решили оплакать предстоящую Эдварду и Ноэми разлуку.
Они часами сидели на галерее. Шумел дождь за увитыми виноградными лозами шпалерами, а они беседовали, рассказывали о себе, старались получше узнать друг друга. Разные страны, разные религии, разные обычаи, сказки… да все разное. Все по-своему у каждого народа, но честность, благородство, доблесть, доброта и, конечно, любовь — везде одинаковы.
Вот только все эти прекрасные качества абсолютно необязательны в применении к человеку другого народа, иной веры, будто он и не человек вовсе. Гнусная универсальная формула "чужой, значит, плохой" стоит меж людей, словно стена, и пробить ее невозможно. В эту стену постоянно, из века в век, укладываются на цементе ненависти, как камни, факты вражды, она становится толще, растет, как крепостная. И сблизиться сквозь нее…
Эдвард вспомнил погром, которому он стал свидетелем в Лондоне год назад в коронацию Ричарда Львиное Сердце. Как тогда избивали еврейских женщин и детей, резали пейсы, а иногда и глотку, старикам, грабили дома. Правда, король Дик, не сразу, но остановил бойню, даже разрешил насильно окрещенным под страхом смерти иудеям вернуться к вере отцов — срочно понадобились кредиты на крестовый поход…
Сакс тогда смотрел с омерзением на погромщиков, но не вмешивался, не протестовал, успокаивал свою совесть тем, что бьют-то иноверцев.
А вообще-то, почему не пограбить кровососов ростовщиков, не потрясти откупщиков, выжиг? Своих-то христиан Бог не велит, а этих, которые Христа распяли, пожалуйста! Не будут честных людей дурить!
Эдвард взглянул на Ноэми, ставшую такой близкой, и в его голове неожиданно шевельнулась крамольная мысль,
А почему им, жидам, собственно, нельзя обманывать, обвешивать и драть проценты с погромщиков, свиноедов, лишивших избранный Господом народ родины, присвоивших и осквернивших древнюю религию предков и самого Бога?! Чего другого уже они заслуживают? Единоверцев надувать Иегова, таки, не разрешает, а этих не грех, вон и в Талмуде сказано!
Вот так и идет ненависть по кругу.
Эдвард понимал, что вечно их хрупкая любовь в этом враждебном мире существовать не сможет, сознавал всю невозможность совместного счастья им двоим, таким разным.
А за неверность оставшейся там, в далекой Англии Бренде, чей образ несколько уже потускнел в памяти, его иногда, хоть и не слишком чувствительно, покусывала совесть.
Ноэми, против опасений, не восприняла далекую соперницу всерьез, видно, очень уж сухо поведал о ней Эдвард.
— Ты предлагал ей уехать вместе, милый?
Эдвард мрачно кивнул:
— Угу!
— А она не решилась? — девушка затаенно улыбнулась. — Она тебя не любит! И ты ее тоже не очень любил, иначе уговорил бы.
Конечно, давняя романтическая влюбленность была такой детской, не то что жгучее чувство к Ноэми, но ему все же было неловко.
А тут еще приходил Иегуда, садился рядом с ними, вздыхал, кряхтел, скрипел стулом, жаловался на дождь и застарелый ревматизм. Все никак не мог решить задачу, как совместить счастье, выгоду и веру.
Ноэми после этих визитов мрачнела и замыкалась. Ей было ясно, что домашние не одобряют ее любовь к христианину.
Эдварду стало жалко девушку, и однажды он, не подумав, предложил:
— Послушай, что я придумал! Может, тебе креститься? Как бы хорошо! Мы с тобой… — и замолчал, так гневно сверкнули ее черные глаза.
— Ты — это ты, потому, что у тебя есть родина и вера! — тихо сказала Ноэми. — Без них ты — никто! У меня же настоящей родины нет. Иудея делает иудеем лишь вера в Него. Мы везде чужие, всюду нам грозят страдания и смерть! Одна лишь религия отцов — щит нашего народа в испытаниях, ниспосланных Им. Без нее на свете давно бы не осталось ни одного еврея. Она, единственно, делает меня дочерью Израиля. Ты ведь не захочешь, милый, чтобы я перестала быть собой?
Эдвард опустил голову. Он сам и под страхом смерти не сменил бы религию. Сакс ощутил вдруг, что вера каждого человека есть часть его самого. Отнять ее все равно, что вырвать кусок живого мяса. И нелепости мусульманской или иудейской религии, ясные, как день, любому здравомыслящему христианину, совсем не мешают арабу молиться аллаху, а еврею — Иегове.
— Как можно верить в этого Иешуа! Разве он подлинный предвозвещенный мессия?! — в прекрасных глазах девушки стояли слезы. — Так у вас все несуразно… Бог… Человек…