Винг

Корягин Виталий Юрьевич

Глава пятнадцатая. Месть фон Штолльберга

Вечером на тринадцатый день похода де Шаррон вызвал Эдварда к себе в шатер. Стемнело, в вонючих болотных испарениях слабо мерцали костры, чадный дым их мешался с туманом. Эдвард и Алан, оступаясь, в темноте доскакали по кочкам до центра лагеря и вошли в палатку, скудно освещенную сырым трескучим факелом.

Старый рыцарь, сидевший на поставленном на землю высоком рыцарском седле, звонко хлопнул комара на лысине и повернулся к вошедшим друзьям:

— А-а, явились? Закрывай быстрее вход, а то кусают, как звери… Слушай, смех и грех, сэр Эдвард, но тут тобой какая-то

дамочка интересуется. Пришла в сумерках к рогаткам, часовые и остановили. Я приказал ее сюда доставить и тебя вызвал.

За полотняной стенкой зазвенела кольчуга. Вошедший доложил:

— Сэр капитан, задержанные здесь. Ввести их, сэр, что ли?

— Давай, вводи! — де Шаррон встал с седла.

Воин обернулся к входу и раздернул полотнище.

Вошла Ноэми. Откинув с лица вуаль, всмотрелась в багровом сумраке, бросилась на грудь молодому рыцарю и зарыдала. Просвет входа загородила мощная фигура. Эдвард узнал Шимона.

— Как ты сюда попала? Что стряслось, Ноэми? Почему ты здесь? — мысли путались в голове юноши, слова в предчувствии беды шли на язык беспорядочно.

Ноэми не отвечала. Тело ее судорожно сотрясалось.

Заговорил Шимон:

— Все погибли, сэр Эдвард!

— Кто это все?! — не понял тот.

Шимон печально потупил большую кудрявую голову:

— Наши в Триполи! И Иегуда, и Бенони с женой и сыном, и тетки, и вообще почти все. В тот самый день, как вы утром уплыли, к полудню у нашего дома собралась толпа. Ее привел толстомордый монах с грязными ногами. Я узнал его, это он светил факелом накануне, помните, мы встретили по дороге в порт черного рыцаря. Долго кричал перед воротами о крови христианских младенцев в маце, о распятии, разжигал толпу на погром. Городские не хотели трогать нас, Иегуда много делал добра людям, не смотрел, кто какой веры, помогая бедным, но в толпе дезертиров и мародеров из ваших собралось куда больше, чем местных, а поп соблазнял сокровищами в доме. Нагид Иегуда поднялся на стену, призвал к миру, его сначала вроде бы слушали, но монах снова заорал, и кто-то пращей кинул камень старику в лицо. Он зашатался и опрокинулся во двор, его без сознания отнесли в дом. При виде крови толпа заревела, ворота тут же сорвали с петель. Бенони собрал было вокруг себя наших мужчин, но погромщиков ворвалось слишком много, а сопротивление разъярило их еще больше. Его зарубили во дворе, остальные наши отступили порознь в дом. Меня сзади ударили по голове, не знаю, сколько лежал… Кое-как поднялся, увидел, что Ноэми в сад пробежала, за ней гнались. И я туда… Двоих заколол, они хотели ее… — в голосе его звучала мука.

Де Шаррон, стоя рядом, внимательно слушал, приоткрыв рот. Алан шепотом выругался и перекрестился.

— Я Ноэми подхватил, а она без чувств, перетащил через стену на заднюю улицу, унес, спрятал в кустах, и, как очнулась, держал, рот зажимал, чтобы не кричала. У нее, таки, наверное, в голове помутилось, все дядю и брата звала. Все добро растащили, унесли, кто сколько осилил, а дом подожгли. До ночи мы там просидели. Как она к вечеру в разум вернулась, поняла, что надо молчать, я прокрался во двор, там все сгорело, и в живых никого не осталось, только мертвые лежали.

— Ночью пробрались в порт. нава-то вас в Акру повезла, но моряки Иегуду знают, спрятали. И две девушки-служанки назавтра подошли. Кроме Ноэми и меня только они и остались живы, изнасиловали и бросили, как падаль…

— Убитых община похоронила. А как через два дня нава вернулась, мы поплыли

в Бейрут к тамошним дальним родственникам. Ноэми совсем расхворалась, неделю лежала в жару, еле отходили, а как немного оправилась, сразу вас искать двинулись. Я говорил, чтобы пожила там в гетто, таки, я и сам вас найду, но разве она послушает… нава здесь, причалена недалеко в бухточке… Ну, вот! Отыскали мы вас, сэр, а дальше-то что? — Шимон всхлипнул.

Ноэми, немного притихшая было, снова отчаянно зарыдала.

Эдвард опустил голову, будто оглушенный. Он выслушал страшный рассказ, но разум отказывался поверить в реальность кошмара. Такие хорошие люди, такие добрые и участливые. Ужас безнадежности холодной рукой сдавил сердце юноши.

Он отодвинул Ноэми, и держа за плечи, поглядел в полные слез несчастные глаза:

— За что?! Чем вы согрешили?! В чем ваша вина?! За что?! — встряхнул так, что у нее стукнули зубы, и она на секунду перестала плакать.

— Ни за что! За то, что мы евреи! За то, что мы другие, не такие, как вы, христиане!!! — взгляд девушки на миг полыхнул огнем ненависти, но тут же смягчился. Она увидела, как мучительно исказилось от горя лицо Эдварда, и снова склонилась к нему на грудь.

Эдвард повернул голову к Алану:

— Ал! Утром плывем в Триполи! Я этим подонкам…

Рядом скептически хмыкнул де Шаррон.

Шимон помотал большой головой:

— Да тех, кто все устроил, в Триполи давно нет! Они здесь, у вас. Когда дом загорелся, мордастый монах рядом с нашими кустами грузил свою добычу на мулов… Я слышал, он велел отвезти все в прецепторию, и сказал, что поедет с господином в армию.

Алан опять выматерился в святых угодников:

— …! Понял теперь, сэр Эдвард, отчего мордастый развеселился, встретив нас под Акрой?! Понял, почему он обещал тебе скорую встречу с еврейскими друзьями?! Свидание на том свете! Фон Штолльберг отомстил нам, как обещал, а сам — в стороне! Ничего теперь не докажешь, и слушать никто не станет…

Эдвард застонал:

— Ну, почему, почему я не прикончил гадов сразу, на дороге?! Ведь в руках были… Все остались бы живы… — сознание непоправимости случившегося и своей невольной вины терзало сакса, руки сами до боли сжимались в кулаки, и щемило сердце. Тевтонец страшно отплатил за оскорбление, ударил в самое больное место.

— Они-то может быть, и остались живы, а ты, сэр Эдвард, точно кормил бы ворон на виселице, — вмешался в разговор де Шаррон, знакомый в общих чертах с обстоятельствами дела. — За убийство комтура ордена, да хоть бы и трижды виновного в грабеже схизматика, тебя бы не помиловали.

— Я убью эту немецкую сволочь! Вызову на поединок и прикончу! — не слушая капитана, юноша поднял кулак вверх. — Он поклялся отомстить?! Он отомстил?! А теперь я клянусь не знать покоя, пока живы убийцы, пока отравляют дыханием Божий мир! Я буду их преследовать, пока не уничтожу, а если погибну, пусть отомстит мой призрак!

Де Шаррон мрачно усмехнулся:

— Ну о-очень выразительно! Вот только поединки в крестовом походе запрещены под страхом смертной казни. Жизнь сейчас можно отдать одному лишь Господу Богу… — старый рыцарь оглядел присутствующих. — А вообще, в чем провинились наши немецкие друзья? Подумаешь, к вящей славе Господней отправили в ад нескольких нехристей-жидов, ростовщиков, сосавших кровь верующих! Подумаешь, сожгли их жилище! Да за такие благочестивые деяния им еще и все грехи отпустят.

Капитан придвинулся к саксу вплотную и понизил голос: