Винг
Шрифт:
— Это о Христе, о спасителе! Что она говорит?! — неприязнь к этим… пархатым… не желающим постичь всю святость, всю благодать христианства мутью поднялась со дна души Эдварда.
Внезапно он осознал:
— Ведь это Ноэми! Чистая и добрая! Это ее я, дурак, начинаю ненавидеть…
Жестокости священной войны бесконечной чередой поплыли перед его внутренним взором. И он тоже их виновник… Эдвард сам себе сделался неприятен… Что ж ему, и с Ноэми воевать, что ли?! Он вдруг понял, что больше всего на свете ему хочется мира… Да, просто жить, любить и быть любимым! И одновременно он со всей ясностью осознал — это невозможно!
Он вспомнил Тиграна. Старик так ненавидит войну! Как жаль, что он уехал, что с ним нельзя посоветоваться!
Ноэми, должно быть, догадалась по лицу о его мыслях и печально опустила голову. Сакс в отчаянии потянулся к любимой.
— Прости, не обижайся! Ах, я дурак, дурак! И зачем предложил такое? Мне-то казалось, все так просто решается, а сейчас и сам вижу, что только сделал тебе больно. Я больше не буду! — совсем по-детски закончил Эдвард.
— Ладно, хватит об этом, — девушка горько усмехнулась. — Ты ведь хотел только, чтобы у нас все было хорошо, правда?
Юношу поразило, как Ноэми чутким любящим сердцем разделила его чувства, как бережно старалась не причинить боль упреками.
— Эх! Скорее бы война заканчивалась! Поедем тогда к Тиграну. Может, он придумает, чем помочь! — пожелал Эдвард.
Они так верили во всемогущество мудрого старика, что настроение у обоих сразу поднялось.
Алан, пережидая ненастье, занимался новыми доспехами. Подогнал их Эдварду и себе точно по фигуре, чтобы не терлось, не цеплялось железо. Время от времени, иногда и в самый неподходящий, с точки зрения влюбленных, момент, гэл являлся, и, не слушая возражений, заставлял мерить панцирь, остальные элементы брони, добиваясь идеала. Укоротил кое-где ремни, юному рыцарю запас дырок на них пока был ни к чему, толстеть он не собирался. Пропитал маслом толстую кожу подбивки, чтобы не прела. Хотел ворванью, нет лучше ее, чтобы ржа не ела оружие, но благородный сэр Эдвард запретил из-за запаха. Свиного топленого жира тоже по ряду причин не предвиделось, но Бенони отыскал на складе компании маленькую амфору с розовым маслом, гэл смешал его с оливковым, и от доспехов заблагоухало, как в лавке какого-нибудь индуса, торгующего парфюмерией.
Вечерами Эдвард и Ноэми долго не зажигали лампу, тихо беседовали в темноте или молчали, слушая дыхание друг друга.
Наконец, как-то ночью дождь иссяк. Утром четвертого, предпоследнего дня отпуска солнце озарило Триполи.
За завтраком Алан предложил выехать верхом, чтобы проверить новые доспехи:
— Где-нибудь на полянке позвеним мечами. Лучше выявить недостатки снаряжения сейчас, чем потом, в бою, погибая из-за них.
Ноэми настояла, чтобы и ее взяли с собой:
— И мне интересно будет посмотреть! А верхом я езжу неплохо!
Через полчаса она появилась во дворе в костюме, причудливо соединяющем в себе мужские и женские, восточные и европейские черты. Она была просто обворожительна, когда горячила и тут же осаживала твердой рукой перед воротами свою арабскую кобылу.
— Вот так я ездила в Гранаде! — крикнула она Эдварду, и пригнувшись к гриве, вылетела со двора.
Из-за глинобитного дувала раздался невероятный грохот, а затем понеслись визгливые ругательства. Выбежав на улицу,
Эдвард от смеха не мог вымолвить ни слова. Дергая Алана за рукав, он несколько раз пытался объяснить, но от хохота умолкал:
— Э! Э! Как ты, как тогда… Грохота столько же…
Алан, недоуменно улыбаясь, смотрел на него.
— Как немца… — наконец выговорил сакс.
— И тоже проклинает! — захохотал Алан.
В зелени кустов через дорогу, глядя на их веселье, злобно скривил толстую рожу давний знакомый — послушник-оруженосец фон Штолльберга.
Подъехали два молодых иудея, дальние родственники Иегуды, приставленные им телохранителями к племяннице.
Друзья уверяли, что с ними никакой опасности нет, и охрана излишня, но старик был непоколебим:
— Ничего, ничего! Пусть, таки, едут. Глядишь, научатся чего-нибудь полезного. И из Назарета вже бывает что-ни-то доброго!
Силы двум сынам Израиля, видно было, не занимать. Один из них, Шимон, еще раньше продемонстрировал ее на христианских костях в бане.
За городом друзья нашли подходящую лужайку и с час гоняли по ней коней, рубясь на встречных курсах. Доспехи сидели, как влитые, и придирчивый гэл удовлетворился.
Показал себя и эскорт Ноэми. Оба иудея недурно владели оружием. Под их охраной она могла не бояться обычных сейчас дезертиров и мародеров. Алан пробовал фехтовать с Шимоном и его другом: один на один был на равных или чуть сильнее, но вдвоем они его рубили кривыми саблями, как хотели. Сказали, что учились у отставного мамелюка, когда ходили с караваном в Александрию.
Запыхавшись, и утомив коней, спешились отдохнуть под платаном.
Алан погрозил Эдварду пальцем:
— Переход из верхней защиты вправо у тебя по-прежнему хромает! По полчаса размахиваешься! Тренироваться надо, не то пожалеешь…
Сакс покраснел, но его выручила Ноэми, предложив устроить состязание в стрельбе из лука. В ответ на его удивленный взгляд она высунула, дразня, розовый язычок:
— Сумеешь выстрелить лучше меня, поцелую! А если я тебя превзойду, пойдешь к Иегуде работать на три года бухгалтером, как Иаков за Рахиль к Лавану пастухом. Идет?
Девушка достала из чехла небольшой турецкий клееный лук, настоящее произведение оружейного искусства, украшенный инкрустациями из черного дерева и слоновой кости, он имел характерный изгиб в обратную сторону. Не дожидаясь помощи мужчин, Ноэми зацепила рог лука за правую ногу, и, изогнув его сильным движением вокруг левого бедра, натянула тетиву. Напряженная фигура ее в этот момент была так красива, что все невольно вздохнули.
Эдвард взял свой простой, прямой, как палка, надежный английский тисовый лук, зацепил тетиву и деловито поинтересовался:
— Какая дистанция, какая будет мишень? Счетовод из меня аховый, а вот пострелять…
— Ну, лук-то у меня послабее, считай, детский… Давай шагов на сто. — девушка обернулась к кузену-банщику. — Шимончик, тут кругом полно грибов. Найди-ка нам мухомор покрасней.
Тот кивнул и отошел к опушке. Видно было, как он ходит кругами, вглядываясь в землю. Наконец, нагнулся, выпрямился и поднял в руке большую алую шляпку.