Тяжесть венца

Вилар Симона

– Что вы за человек, сэр Джеймс? – в свою очередь глядя на него, спросила она. – Вы верный слуга короля Ричарда, но вы же и ненавидите его. Выполняете любое самое ужасное его поручение и в то же время не предали меня, хотя и обязаны были это сделать. Кроме того, вы были свидетелем того, как я пыталась убить короля. Да-да, не отрицайте, вы стояли в другом конце зала и смотрели, как я поджигаю канат громоздкой люстры. Почему вы стремитесь уберечь меня от гнева Ричарда?

Лицо Тирелла было бесстрастным до тех пор, пока он не встретился с вопрошающим взглядом королевы. И тогда в нем что-то дрогнуло, во взоре отразились мука и боль.

– Зачем вы спрашиваете, если знаете, что вам я предан куда больше, чем королю? И это все, что я могу вам ответить. Не требуйте от меня большего. Ибо вам я не смогу солгать, а то, что находится под покровом моей тайны, столь

чудовищно, что вы ужаснетесь.

Он опустил голову на руки, словно стараясь ни о чем не думать, ничего не видеть. Однако Анна твердо решила выведать у него его тайну. Поэтому она мягко заговорила:

– Одно то, что вы враг человека, которого я ненавижу, обеляет вас в моих глазах. К тому же, как бы ни были ужасны ваши преступления, ваше раскаяние говорит в вашу пользу. Вспомните, что сказано в Писании: более радости на небесах об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не нуждающихся в покаянии. Откройте же, что гнетет вас? Что с вами сделал король Ричард? Вы можете довериться мне, ибо я его пленница и так же измучена им, как и вы.

– Не спрашивайте! Не спрашивайте! – почти вскричал Черный Человек, готовый бежать, но Анна успела схватить его за руку.

На мгновение их глаза снова встретились.

– О вас говорят, что вы продали душу дьяволу, – вдруг сказала королева.

Лицо Тирелла неожиданно стало жестким.

– Да, это так и есть.

Анна невольно отшатнулась и растерянно опустилась на скамью. Тирелл же, в свою очередь, шагнул к ней и наклонился.

– Я продал душу дьяволу, у которого одна нога короче другой, у которого горб на спине и кривые плечи. Я продал душу тому дьяволу, у которого сейчас на голове блистает корона Англии и женой которого вы являетесь вот уже несколько лет.

Он тяжело дышал. Потом все же отошел, сел на прежнее место по другую сторону обложенного камнями открытого очага. Отблески огня, отражаясь в его глазах, сделали их блестящими, словно от навернувшихся слез.

– Этот дьявол завладел и вами, моя королева. Но, завладев вашей свободой, вашим телом, вашими детьми, он так и не смог подчинить себе душу Анны Невиль. И поэтому вы сильнее его. Вы остались свободной. Ваша ненависть к нему, ваше нежелание вступить в союз с ним, даже ссылка в Вудсток – все это проявление силы. Вы сломлены, но не покорены. И поэтому я всегда восхищался вами. Я же его раб. Я в подчинении и буду вынужден сделать все, что прикажет горбатый демон. Я раб, но на мне рыцарский пояс, тот самый, который и стал цепью, приковавшей меня к королю. Он взрастил во мне гордыню, но он же и унизил меня, он владеет всеми моими тайнами и может погубить меня. Зачем же вы требуете, чтобы я сам уничтожил себя на глазах у моей королевы?

Анна надменно вскинула подбородок.

– Сэр Джеймс Тирелл, пока на вас лежит пятно убийства принцев Плантагенетов, вы уже не можете пасть ниже. И тем не менее я хочу знать, кто вы такой – человек, спасший меня сегодня, а ранее отпустивший из Понтефракта, оградивший от ярости Ричарда в Вудстоке. Могу ли я не интересоваться вами?..

– Не говорите так…

– Тогда говорите вы! Я буду вам судьей. И только я решу, выкупить ли мне у горбатого дьявола вашу душу!

Тирелл вновь опустил голову на руки. Так он сидел несколько минут в полной неподвижности. Королева смотрела на него. «Если я завладею его тайной, то смогу и влиять на него. И еще неизвестно, куда я направлю меч этого убийцы. По крайней мере, он ненавидит короля так же, как и я». Однако, вопреки расчетам, вопреки своей хитрости, Анна вдруг ощутила сострадание к этому человеку. Он производил впечатление сильного, но на самом деле был очень слаб и измучен. Заклейменный как злодей, он оказался не чужд доброты. И он спас ее, более того – он любил ее. «Сердце этого человека полно тобой», – сказала старая Мэдж, и Анна знала, что так оно и есть.

Наверное, эти чувства отражались в ее глазах, когда Тирелл поглядел на королеву.

– Хорошо, ваше величество. Я откроюсь вам, хотя и рискую этим навсегда потерять ваше расположение. Но вы моя королева, вы первый светлый ангел, которого я встретил на своем пути, и я не смею отказать.

Он глубоко втянул в себя воздух, словно перед прыжком в воду.

– Я не был рожден в благородной семье. Я не был и простолюдином. Когда я был младенцем, меня взял из сиротского приюта в свою семью норриджский палач.

Он заметил, как королева отшатнулась, но уже не останавливался.

– У моих приемных родителей не было детей, и они были добры ко мне. Даже когда у

них наконец появился свой ребенок, они не оставили меня, хотя теперь и речи быть не могло, чтобы старый норриджский палач передал мне, а не собственному законному отпрыску свое доходное место. Но однажды в наш дом вошел хромой сутулый юноша в богатой одежде. У него было какое-то дело к палачу, но одно то, что он не побоялся прийти в уединенное место, где стоял дом палача, наполнило меня почтением к нему. А потом я узнал, что он выкупил меня у моих приемных родителей. И хотя мне было горько оставлять этих людей, проклятых добрыми христианами, я не сомневался, что юный принц Глостер взял меня исключительно для того, чтобы я исполнял при нем те же обязанности, что и мой приемный отец. Но представьте мое восхищение и благоговейный трепет, когда он вдруг заявил, что я ему понравился и он хочет сделать меня своим оруженосцем. В ту пору Ричард Глостер казался мне самим Господом Богом. Я был его собакой, готовой ради своего хозяина броситься в огонь и в воду. А потом… Бог свидетель, я не сразу понял, что Глостер приблизил меня к себе лишь для того, чтобы всегда иметь под рукой наемного убийцу. А ведь я уже носил шелковые одежды, меня научили владеть мечом, правильно держаться, изысканно говорить. Я был уже равным среди равных и даже носил у пояса перчатку девушки, которую хотел видеть своей дамой и которая была ко мне благосклонна. Но когда я получил приказ убить – несмотря на все свое потрясение, я выполнил его. По приказу Глостера я столкнул в колодец одного придурковатого парнишку в замке Фоттерингейт. Я был приемышем палача, и меня готовили к этому ремеслу, к тому же я был влюблен в своего господина – и я исполнил это поручение. Всю ночь затем я простоял на коленях, исповедался и раздал в качестве милостыни все свое жалованье оруженосца. Клянусь ранами Спасителя – я не хотел быть палачом! Но я им стал.

Когда Ричард Глостер дал мне новое поручение – я заупрямился. И тогда он сказал, что откроет моим новым друзьям, что я сын палача, что я недостоин даже ходить там, где ходят они. Для меня это было хуже, чем смерть, – это был позор, конец всех надежд и стремлений. С другой стороны, за повиновение герцог обещал мне сохранить тайну, посулил деньги, земли, даже пояс рыцаря. И я получил этот пояс после битвы при Тьюксбери. Но это была не награда за доблесть, а плата за преступления, которые я совершал по приказу его светлости. И в тот момент, когда я надел золотые шпоры и стал зваться сэром Джеймсом Тиреллом, я окончательно продал душу горбуну. Я уже слишком многого достиг, и страх упасть и разбиться навсегда приковал меня к этому человеку.

Однако, Господь свидетель, не всегда я был у него в подчинении, порой во мне возникало нечто более сильное, чем страх перед горбатым хозяином. Так, я не смог убить несчастного короля Генриха Ланкастера, хотя и дважды заносил над его головой палицу.

Тирелл услышал, как королева слабо охнула, но, стараясь не глядеть на нее, продолжал:

– Да, тогда мы с моим хозяином пришли ночью в Тауэр. Сначала герцог оставил меня за дверью и сам вошел к королю в башню Уэйкфилд. До меня долетели лишь обрывки разговора. Вернее, лишь кое-что из того, что говорил Ричард, ибо бедный король Ланкастер, кажется, так и не проронил ни единого слова. Глостер же, не жалея старика, поведал, что войска Ланкастеров разбиты, супруга его в плену, а сын убит. И, кажется, даже похвастал, что сам погрузил свой меч в тело Эдуарда Ланкастера. Потом он вышел и велел мне добить старика. Но, клянусь всем, что для меня свято, я не смог этого сделать! Вы понимаете – он молился. Я видел его седую голову, согбенную спину, слышал, как он шепчет слова молитвы. Дважды я заносил руку, но так и не смог ударить. А потом этот полубезумный король вдруг поглядел на меня светлым, всепонимающим взглядом и сказал: «Верши свое дело, сынок. Я прощаю тебя, как жертва прощает палача». Моя королева, я так и остался все тем же палачом!

Я плохо помню, как, отшвырнув палицу и оттолкнув стоявшего у дверей Ричарда Глостера, вышел на улицу. Я сидел на ступенях крыльца, и меня бил озноб. Этот старик был помазанником Божьим, королем, отец и дед которого также были королями. И он был святым. А затем вышел Ричард, вернул мне мою булаву и холодно велел следовать за ним. Я думал, он прогонит меня, но, вопреки всему, он оставил меня при себе. Теперь мы были еще крепче связаны тайной. Те, кто знал о нашем посещении Тауэра, косились на меня, а отнюдь не на принца. Он был из королевской семьи и мог вершить правосудие – я же был палачом. И тогда я навсегда облачился в траур и стал Черным Человеком…