Спросите у берез...
Шрифт:
Но ведь самое большое воображение быстро исчезает. На следующий день человек может посмеяться над тем, что ему почудилось.
А если оно не проходит? Если даже очень смелые люди утверждают, что увиденное в полночь на кладбище не мираж, не игра фантазии, а реальность?..
— Снарядился я тихонько в лес дров нарубить, — рассказывает Григорию его дядя Аркадий. — Только дохожу до кладбища, а оттуда белые чудища. Так, один за одним двигаясь, в полный рост и идут. А потом ползком. Я очумел. Не то что от страху, больше от удивительности. А они — прямиком к Юльке в баню. И спрятались
— Так ведь морозы сильные, — рассмеялся Григорий, — надо и «чудищам» малость согреться.
— Зря ты, Гриша, насмехаешься, — обижается Аркадий, — все в полном объеме правда, что говорю. Как наяву, видел.
О том, что в деревне появились ночные призраки, стали говорить и другие. О новости рассказывали с разными подробностями. Некоторые в появлении непонятных существ увидели даже некое высшее предзнаменование.
Аниська слухам не верит. Но даже и она заколебалась после того, что рассказал дядя Аркадий. А что, если проверить это? Привыкла играть вблизи кладбища, дело обычное.
Если уж она что задумала — не отступится. Ночью, когда все смотрели уже третьи сны, Аниська тихонько встала с кровати и оделась. Поверх пальто накинула на себя еще и Гришину шубу — на тот случай, если долго придется лежать в снегу.
Но долго ждать не пришлось. Только она притаилась за Юлькиным сараем, как с кладбища, поочередно перелезая через ограду, поплыли белые тени.
— Осторожнее, — человеческим голосом сказала одна из них, — здесь проволока, держись правее.
— Хорошо, — ответила вторая и, обернувшись, что-то тихо передала дальше.
Призраки шагали длинной и ровной цепочкой, через равные интервалы, не спеша, как люди на похоронах. Только те бывают в черном, а эти, как и положено быть бесплотным существам, в светлом. От напряжения и, конечно, от страха у Аниськи выступил пот на лбу и холодная дрожь прошла по всему телу.
Когда последняя тень скрылась в Юлькиной бане, Аниська приподнялась, собираясь уйти. И вдруг… Следом за призраками из-за кладбищенских деревьев вынырнула совсем иная, темная тень. Метнулась влево, потом вправо. Оглянулась и поползла, крадучись, за теми, что скрылись в бане. Ни дать ни взять — настоящий черт. Ходит вприпрыжку, вертит головой, будто что-то замышляет.
Правда, у «черта» нет хвоста и рожек. И очень уж он похож на человека. Явно чем-то напоминает Леньку Ярыгу. Он! Теперь уже нет никакого сомнения. Ну и чудеса! Ленька вместе с призраками. Говорят же все, что он ведет двойной образ жизни.
Аниська была так потрясена увиденным, что, когда вернулась домой и снова легла в кровать под теплое мамино одеяло, неприятная дрожь где-то внутри все еще продолжалась. В углах комнаты ей стали мерещиться какие-то фигуры. Они двигались, тихо о чем-то шептались, делали друг другу таинственные знаки. И среди них был Ленька-дурачок. Аниська почти не спала всю ночь, а утром не выдержала и сказала братьям:
— Все это правда. Призраки существуют. С кладбища они ходят по ночам к нам, в деревню…
— Не болтай, — рассердился Григорий.
— Сама видела. Сегодня ночью…
Григорий опешил. Вот егоза! Смелая! Даже этот слух проверила.
— Слушай, Аниська, запомни крепко, — сказал он, не приказывая,
— Почему? — Густые брови девочки поднялись вверх.
— Потому, — пояснил Григорий, — что это никакие не призраки, а люди. Наши люди, которые прячутся от немцев. Понятно?
— Понятно, — произнесла Аниська механически.
Теперь она была окончательно ошеломлена. После фантастического — в реальное, человеческое, как-то не верилось. Она уже привыкла к тому, призрачному миру. Ленька-дурачок в нем тоже был больше к месту. Зачем ему только прятаться? Днем ведь ходит на виду у всех. Хотела спросить об этом Григория, но не решилась. И так он на нее сердится. Видно, происходит что-то такое, чего она до конца не может понять. А может и не должна…
Если бы жители Прошек были чуть наблюдательнее, они бы давно уже заметили, что над крышей бани колхозницы Юлии Павловны Лукашонок вьется дымок не только по субботам, а каждый день. Может быть, тогда бы они догадались, что баня топится не для того, чтобы в ней мылись.
Но у каждой семьи было свое горе, свои заботы.
В действительности баня была своеобразным пунктом обогрева людей. Холодными зимними ночами здесь согревались жители лесных, наспех построенных землянок. Их готовили не для зимы, а как временное летнее прибежище. Делалось это в первые дни войны для того, чтобы переждать бомбежку деревни. А тут случилось такое…
В Освее с давних времен рядом с белорусами и русскими жили люди, у которых глаза и волосы были немного темнее, чем у всех. Правда, теперь среди них были и светловолосые. Время стерло разницу, перемешало людей, сроднило судьбы. Они говорили на исторически сложившемся языке жителей этого края, хотя многие не забывали и свой.
И вот пришли гитлеровцы. Они стали трубить о несхожести крови у людей разных народов, об особой миссии немцев, как представителей высшей расы. Печальные, полные тревог вести приходили в Освею из Витебска, Полоцка и других мест. Рассказывали об особом режиме за колючей проволокой, о массовых расстрелах, о страшных еврейских гетто.
По-разному воспринимали люди эти слухи. Одни — с тревогой и страхом, другие — с недоверием.
Худощавый фотограф Евгений Бордович бежал из Польши, когда туда пришли фашисты, знает многое. Немало повидал и сам. Уже тогда, в 1939 году, гитлеровцы придумали варшавское гетто, начали сооружать в лагерях крематории, изобрели проклятые душегубки. Евгений видел, как гитлеровцы гнали через мост большой реки беззащитных людей и, забавляясь, сбрасывали их вниз.
В Советском Союзе фотограф почувствовал себя словно в другом мире. Не было больше постоянного страха за жизнь, вопроса, как свести концы с концами. Была работа по специальности, ощущение равенства со всеми. Жизнь еврейской бедноты — часовщиков и фотографов, портных, сапожников и мелких лавочников — можно было увидеть здесь только на старых полотнах художника Ю. Пэна, картины которого Бордович видел в Витебске.
Молодой фотограф быстро подружился с парнями из Освеи, научился даже играть в футбол. Последняя игра была назначена на воскресенье 22 июня 1941 года.