Спросите у берез...
Шрифт:
— Меня? Нет, меня он не боится, — ответил учитель.
Иосиф Моргес, казалось, ничего не сказал определенного — ни вначале Леньке, ни теперь Василию. Но можно было догадаться, что Леньку Ярыгу он видит не впервые, что-то о кем знает. Василий стал вспоминать все случаи появления Моргеса в Прошках и не помнил, чтобы Ленька с ним когда-либо разговаривал.
Значит, встречи были не здесь, а где-то в другом месте. Возможно, в Заборье. Не специально ли намекнул об этом Моргес? Может быть, он дал понять, что Ленька и есть тот доносчик,
И чем объяснить необычную растерянность Леньки?
Логический ход рассуждений перебила неожиданная мысль: «Если Моргес выдал Леньку сознательно, то почему он это не побоялся сделать? Или надеется, что простоватый парень ничего не поймет?..»
Обо всем этом и Василий, и его друзья немало думали после вечеринки. Последующие события, казалось, подтверждали их предположения. После того вечера Ленька перестал появляться в Прошках. А Иосиф Моргес, как и раньше, даже чаще прежнего, бывал здесь.
Однажды молодежь затеяла в клубе танцы. Первый раз после начала войны. Клуб теперь больше пустовал. Иногда здесь размещались приезжие немцы или полицаи, да время от времени собиралось «для проработки» население. Никто теперь и думать не мог, что можно использовать клуб по его прямому назначению.
Да и зачем? Не до танцев, не до веселья теперь.
Не отважились бы прийти в клуб и на этот раз, если бы не Иосиф Моргес. Недавно он сказал:
— А зачем нам прятаться? Разве мы совершаем преступление?.. Кажется, никто на клуб запрета не накладывал.
С Моргесом, пользовавшимся особым доверием у немцев, все были словно под защитой от возможных неприятностей.
О танцах в клубе узнала молодежь соседних деревень. Многие пришли издалека. Не только потанцевать, а чтобы просто встретиться, поговорить. Сидя в домах, люди страдали от разобщенности, соскучились по живому слову.
Это видно и теперь. Собравшись вместе, парни и девушки больше разговаривают, нежели танцуют. Усердствует только один гармонист. Но через некоторое время выдыхается и он. Складывает гармонь и идет к выходу. Следом за ним потянулись на улицу другие.
— Культурные у вас парни, — глядя им вслед, говорит Моргес. Воспользовавшись перерывом, вместе с группой знакомых прошковцев он садится на скамейку.
— А девушки! Разве они хуже?.. — спрашивает с необычной для нее игривостью Зося.
— О, да! О девушках и говорить нечего. Вообще, замечательные у вас люди. Дружные, словно братья. Очень я привык к вам, нравится мне здесь.
Он на некоторое время умолкает, а затем продолжает с прежним жаром:
— У вас, в Советах, все не так, как у нас…
— Почему говорите у «вас», а вы где? — перебивает его Василий.
— Мы при Советах пожили всего год, — с видимым сожалением отвечает Моргес, — так что в глубинку жизни
— А прежде-то как было — хуже или лучше, чем у нас? — спрашивает Мишка.
— При Ульманисе?
— Ага.
— В основном хуже, — отвечает Моргес.
— Как это понять в «основном»? — вмешивается в разговор Вестенберг. Он сидит чуть в стороне, рядом с каким-то светловолосым парнем. — Выходит, что кое в чем перемены вас не очень обрадовали?
— Ну и придирчивые же вы, ребята, — улыбается Моргес, — я ведь искренне, любя говорю. У вас много хорошего. Прав для народа больше, чем было у нас, в буржуазной Латвии. И человеку у вас, если он не дурак, все доступно. Но и у нас, при Ульманисе, не все было плохо.
Гость огляделся, выжидательно посмотрел на сидящих рядом и стоявших недалеко парней и девушек. Слушали его все внимательно. Вернулся с улицы уже и гармонист. Тихо присел на краешек скамейки, переложил гармонь на подоконник, прислушался.
Заметив интерес к разговору, Моргес не стал томить молодежь неудовлетворенным любопытством. Несколько приукрашивая обстановку, он стал увлеченно говорить о жизни в буржуазной Латвии. Рассказал о якобы благополучном положении крестьян, рабочих и ремесленников в городах. Получалось нечто похожее на правду.
— У Ульманиса, хотя он был и диктатором, кое-чему можно поучиться, — уверенно закончил свой рассказ Моргес.
Чувствовал он себя совсем уже победителем — этот неуклюжий узкоплечий человек. Никто не решался ему возразить. Молчали даже те, которые в начале разговора бросали реплики. Да и как возражать, если о жизни в прежней Латвии толком никто ничего не знал. Тишина становилась тягостной. Чтобы вывести людей из неловкого положения, гармонист потянулся к инструменту.
И в это время тишину разорвали негромко, но с сердцем произнесенные слова:
— Брехня! Бабушкины сказки.
На говорившего оглянулись. Это был тот светловолосый парень, что сидел рядом с Вестенбергом. Высказав свое мнение, он умолк. Видно, что вступил в спор под напором чувств, не в силах больше сдерживать их.
— Брехня? Оскорбить легче всего, — надулся Моргес.
— Повторяю, что это брехня! — снова сказал светловолосый парень. Он выпрямился, лицо его приняло решительное выражение. — Законы Ульманиса вроде и гладкие, а люди по миру шли.
— Ты разве из Латвии? — удивился Моргес.
— А то как же…
— Не может этого быть! Не верю. Как же ты смог пройти через кордон? Где ты живешь?
— Как прошел — одна ночь знает, — улыбнулся парень, — где живу — там и прописан.
— Ага, не можешь сказать! Значит, ничего ты не знаешь, — стараясь убедить слушавших, торопливо заключил Моргес.
Но парни и девушки, несмотря на нежелание незнакомого рассказать о себе, почему-то больше поверили ему, чем Моргесу. О танцах забыли. Было уже не до них.