Собачий род
Шрифт:
— Да, говорю, жилец-то наш совсем очумел. То одну собаку завёл, а теперь ещё и кобеля какого-то домой тащит. Всю фатеру засерут…
— А вот я сейчас встану, — неожиданно писклявым голосом злобно выкрикнул старик. — Я с ним поговорю! Я его выставлю на улицу сразу, в два счёта! Он и не пикнет! Чего ещё не хватало — кобелей приваживать!
"Да где уж ты встанешь!" — мысленно махнула рукой Ежиха.
А вслух сказала:
— Лежи уж, дед. Куда тебе вставать? Костыли вон уже рассохлись… Я с ним сама утром поговорю.
— Это точно, — уже спокойней подтвердил дед всё тем же писклявым голосом. — От этих наук-то с ума и сходят.
И протянул с невыразимым презрением:
— Учё-о-оные!..
— Ага, — согласилась Ежиха. — От них добра не жди, от учёных-то. Никчёмные люди. Нелюди, одно слово. Тьфу!
И она пошла на свою солдатскую кушетку. Кушетка даже заскрипела под ней.
Ежиха ещё долго ворочалась и вздыхала, прислушиваясь: как бы наверху, в мансарде, собаки возню не подняли.
Но наверху было тихо.
Подозрительно это, очень даже подозрительно, — решила Ежиха, наконец, засыпая.
Стрельба где-то вдали, за домами, прекратилась, только шумели, подъезжая и отъезжая, машины.
— Вот времечко-то пришло! — вдруг пропищал из темноты старик, ни к кому особенно не обращаясь. — Почище войны. А все они, учёные эти… Одно слово: гадьё!
* * *
Возле горевшего дома суетились пожарные, милиция, спасатели.
Во дворе подняли два трупа, но в доме больше никого не оказалось.
Стали заливать водой надворные постройки. И тут вдруг появился странный человек: немытый, кудлатый, в телогрейке и босой.
— Тебе чего надо? — прикрикнул на него кто-то. — Давай, двигай отсюда, не мешай работать!
— Я знаю, — сказал Рупь-Пятнадцать.
— Чего ты знаешь? — спросил пожарный, по виду — из начальства; в огонь не лез, стоял в сторонке, наблюдал.
— Знаю, где ребятишки ихние могли спрятаться.
Пожарный начальник покосился на бомжа.
— А ты сам-то кто такой?
— Уморин моя фамилия, — ответил Рупь-Пятнадцать, уже понимая, как надо отвечать в подобных случаях. — Я у этого цыгана в работниках жил. По хозяйству. Ну, воду возил, двор убирал, дрова колол, огород перекапывал… У меня во-он в той избушке квартира была. Сначала с печкой, а потом Никифор Ермолаич, хозяин, значит, отопление сделал: две трубы вдоль стен, а в них вода кипит. От электричества.
Начальник подозвал ещё кого-то. Слушал с возрастающим интересом.
— И много у них, у хозяев, детей?
— Четверо. Старшие — Алёшка да Наташка, и двое мальчишек-погодков.
— Ну, ну? — подбодрил начальник.
— Так они ж под всеми своими домами — а их тут целых четыре, — подземные ходы сделали. Запасы там хранили, вещи разные. Ходы надёжные, стены бетонные или кирпичные. Из одного дома
— Ну, ну?
— Чего "ну-ну"? — вспылил вдруг Рупь-Пятнадцать, вскинув голову. — Искать надо люки в подполье, во всех трёх домах оставшихся. Ребятишки наверняка от огня в подполье спрятались, да по подземным ходам и пошли. Только вряд ли выйти смогут: люки везде железные, и навесные замки сверху — хозяин сам отпирал, да лишь иногда Алёшке позволял…
Начальник присвистнул, поговорил с милиционером, со спасателями. Три группы бросились через двор к соседним домам, объединенным одним забором: усадьба цыган выходила сразу на два переулка, и ещё одной стороной, огородом — на металлические гаражи у железнодорожного переезда.
* * *
Алешка сгрёб всех троих, прижал к себе. Низко склонил голову, старался дышать через какую-то тряпку. Но это помогало плохо. Голова кружилась, глаза щипало, и хотелось поскорее уснуть, — до того, как пламя доберётся досюда по коробкам и ящикам.
Люк вверху внезапно крякнул. Кто-то прокричал:
— Ещё раз навались!
И люк распахнулся. Вниз обрушился поток воды. Алёшка вскочил, перепуганный, ничего не понимающий, мокрый с головы до ног. Потянул за собой сестру и братьев.
Сверху включили фонари, их лучи забегали, перекрещиваясь.
— Вот они, здесь! — закричал радостный голос. — Нашёл! Живёхоньки!..
Один из спасателей, надев маску, спрыгнул вниз, стал выталкивать наверх сначала младших, потом старших.
Сверху их принимали ещё двое, другие заворачивали в казённые одеяла, несли во двор.
— Живые, мать твою! — радостным, счастливым голосом сказал спасатель, срывая маску: там, где лицо закрывала резина, кожа была белой, а вокруг — чернее сажи. — Дыму только наглотались, но огня там вроде не видно.
— У них там, похоже, пожарные датчики стояли. Богато жили, ничего не скажешь, — сказал другой.
А третий ничего не сказал. Он вышел за ворота, поглядел, как подъезжает машина "реанимации". И тихо скользнул в темноту переулка, по пути срывая с себя камуфляжную форму.
* * *
Форму наутро нашли местные пацанята. И долго удивлялись: как так человек бежал? Сначала шапочку снял, — бросил, потом — куртку, рубашку, тельняшку, сапоги и, наконец, штаны.
— Главное, ни майки, ни трусов, ни кальсон нету, — авторитетным голосом проговорил Иннокентий, местный драчун и заводила, хваставшийся тем, что "вот мой папаша из тюрьмы выйдет, — он им всем пендюлей навешает". "Им" — это всем личным врагам Иннокентия, а в особенности самым главным из них: учителю химии, школьному завхозу, пожилому охраннику, и директору школы.