Собачий род
Шрифт:
Потом Иннокентий, понизив голос, стал рассказывать, что у них на переулке завёлся мертвец, — рассказывал главным образом для того, чтоб малышню запугать, хотя и сам побаивался. Мертвец по ночам ходил по переулкам, хватал прохожих и откусывал им головы. А все на собак думали, — оттого-де и облавы устраивать стали. Но вот, наконец, этого мертвеца вчера ночью изловили, в кусочки порубили, и увезли на свиноферму, свиньям скормить.
Алёнка, которая тоже прибежала утром на пожар, послушала, и ничего не сказала. Она
Она пошла к Андрею, чтобы рассказать про пожар. Андрея сегодня почему-то не выпустили гулять.
* * *
Возле дома Коростылёва снова остановилась белая "Волга". Из неё вылез вальяжный чинуша в золотых очках, без шапки, с рыжими волосами и высокомерным лицом. Это был бывший помощник губернатора, а теперь — помощник Густых по фамилии Кавычко.
Он подошел к воротам. С интересом посмотрел на дверное кольцо, не понимая, для чего оно.
— Вы, Андрей Палыч, колечком-то в двери постучите, — деликатно посоветовал, высунувшись из машины, водитель.
Упитанное гладкое лицо Кавычко стало ещё более презрительным. Однако он последовал совету, брезгливо взял кольцо двумя пальцами и неловко стукнул два раза.
Подождал.
— Громче стучать надо, Андрей Палыч, — сочувственно сказал шофёр, посмеиваясь в пышные усы. — Если собаки нету, — в доме и не услышат. Или уж входите сразу, если не заперто.
Андрей Палыч гордо вскинул слегка кудрявую голову, повернул кольцо так и этак. За воротами что-то брякнуло, и они открылись.
Перед ним открылся пустой и, кажется, нехоженый двор: снег ровным слоем устилал весь двор, дорожки, и даже крыльцо.
Кавычко распахнул ворота пошире, чтобы водитель его видел, и прошёл к крыльцу, оставляя глубокие следы. Оглянулся. Одинокие следы на белом снегу показались ему почему-то какими-то жутковатыми.
Он тряхнул кудрями, поднялся на три ступеньки и постучал в дверь согнутым пальцем.
Подождал. Поглядел в окно, затянутое льдом и занавешенное изнутри. И внезапно похолодел. А что, если хозяин умер от внезапного сердечного приступа? И лежит сейчас за порогом, вытянув вверх руку и глядя остекленевшими глазами?
Кавычко замахал рукой водителю:
— Иди-ка сюда!
Водитель услыхал, подошёл, озираясь.
— Странно, да?
— Странно, — сказал водитель и лаконично оформил страшную догадку Кавычко: — Помер, поди, и лежит который день.
Андрей Палыч вздрогнул.
— Дверь, наверное, изнутри закрыта, — неуверенно сказал он.
— Наверно, — охотно согласился водитель.
Взялся за ручку, опустил вниз. Язычок врезного замка щёлкнул, и дверь открылась.
— Ну вот… — удовлетворенно сказал водитель. — Входите,
Андрей Палыч понял, что авторитет его повис на волоске, совершил над собой гигантское насилие, глубоко вздохнул, закрыл глаза, и вошёл.
Глаза невольно открылись. Он оказался в довольно просторной сумрачной комнате. У стены, на диване, покрытом пушистым белым ковром, лежал Коростылёв. Андрей Палыч тупо посмотрел на него, не понимая, что делать дальше.
— Однако, холодно же тут у вас! — почти весело сказал водитель, вошедший следом.
Коростылёв, казавшийся мёртвым, тут же внезапно ожил, повернул костлявую голову.
— Конечно, холодно. Печь три дня не топлена.
— А что так? — сочувственно спросил водитель. — Заболели, что ли? Или дров нет?
— Ну да… Прихворнул малость.
Андрей Палыч стал озираться в поисках стакана с водой, чтобы подать Коростылёву. Во всяком случае, он полагал, что именно это и есть самая первая и самая действенная помощь любому больному. Но в комнате не было не только стакана, не было вообще никакой посуды. Не было даже и стола. Голые стены в выцветших обоях, большая печь, заросшая инеем.
— Что-то вы совсем живёте… — начал было Кавычко и осёкся. Он хотел сказать — "бедно", но это слово в его кругах считалось крайне неприличным, почти непристойным. Поэтому после небольшой заминки он договорил, — По-спартански как-то.
— Да, именно так, — согласился Коростылёв. — По-стариковски. Много ли мне надо?
— Ну, много — не много, а чего-то есть надо, — сказал шофер. — Сейчас я печь растоплю.
Коростылёв махнул рукой:
— Не надо. Ни к чему дрова переводить. Я привык к холоду. Холод — он, знаете ли, лучше любого доктора. От многих хворей лечит.
— Вот и простудились! — суровым учительским голосом сказал Андрей Палыч и кашлянул: не переборщил ли?
— Хворь моя не от холода, и не от голода. От старости это, сынок, — как-то буднично сказал Коростылёв.
И вдруг, в совершенном противоречии с вышесказанным, поднялся и сел.
Он по-прежнему был брит, и одет, как всегда: в слегка поношенный костюм, рубашку, застегнутую доверху, без галстука. Но на ногах у него ничего не было, даже носков.
И неожиданно бодрым голосом спросил:
— Вы, я полагаю, — Андрей Павлович, помощник Максима Феофилактыча, царство ему небесное?
— Э-э… Да, бывший помощник. Теперь я секретарь КЧС, комиссии по чрезвычайным ситуациям, и помощник председателя комиссии.
— Это Владимира Александровича, значит? — спросил Коростылёв, проявляя недюжинную память. — Он ведь сейчас, если не ошибаюсь, сосредоточил в своих руках всю исполнительную и часть законодательной власти в области?
Андрей Палыч непроизвольно поморщился. Эк выражается, однако! Не пора ли поставить этого нищего босого прощелыгу на место?