Собачий род
Шрифт:
— Вы хотите сказать, что эта белая волчица — оборотень?
— Не знаю, Владимир Александрович. Возможно, она вообще не существует.
— То есть? — поднял брови Густых.
— Возможно, что это лишь нечто виртуальное, а не физическое… То есть, я хочу сказать, нематериальное.
Члены комиссии разом заговорили, замахали руками, кто-то даже тихонько засмеялся.
Густых восстановил тишину одним взглядом. Спросил, обращаясь ко всем сразу:
— А у вас есть другие объяснения?
— Объяснений может быть сколько угодно, —
Повисло тяжелое молчание.
Густых прихлопнул ладонью по столу — в точности так, как это делал губернатор.
— В последние дни множество бродячих и бывших домашних собак покинули город, прячась по окрестностям. С них мы и начнем. Одновременно в тех районах области, где обнаружены волки, создаются команды лучших охотников, желательно из местных жителей, хорошо знакомых с местностью. Приказываю: операцию по отстрелу волков и бродячих собак начать завтра. Точнее, она уже началась. Но завтра вступит в решающую стадию. Есть вопросы?
— Некоторые частные предприятия на местах отказывают нам в технике и "горючке", — пробурчал начальник штаба управления по ЧС.
— Действует мобилизационный план, — сказал Густых. — И он касается предприятий всех форм собственности. Список этих "отказников" у вас есть?
— Так точно! — начальник штаба вскочил и положил бумагу на стол перед Густых.
Густых глянул в список, передвинул его Кавычко и сказал:
— Андрей Палыч, займитесь немедленно. Обзвоните всех, из-под земли достаньте. Если будут отказывать — оформляйте обращение в военную прокуратуру.
Он помолчал, обвёл присутствующих усталым взглядом:
— Теперь всё?
Члены комиссии молчали. Но Коростылёв вдруг сказал всё тем же дребезжащим голосом:
— А как же быть с фантомом белой волчицы, Владимир Александрович? Ведь, как я понимаю, эта волчица и сейчас ещё в городе.
— С фантомами, дорогой товарищ краевед, мы не работаем, — отрезал Густых. — Все патрули, военные, милиция, даже ветеринары оповещены о возможной опасности. Приметы этого "фантома" должны быть известны каждому патрульному. Насколько я знаю, отдан приказ стрелять в фантома на поражение.
Густых вопросительно взглянул на Гречина, тот молча кивнул.
— А есть ли предположение, где волчица, так сказать, дислоцируется? Надо же ей где-то скрываться, отлёживаться днём… — не отступал Коростылёв.
— Предположение есть. Но пугать я вас не хочу, — несколько загадочно ответил Густых.
Коростылёв встал, слегка поклонился и сказал:
— А меня, Владимир Александрович, запугать не так-то и просто.
Густых вопросительно поднял брови, а Кавычко наклонился к нему и стал что-то быстро шептать, поглядывая на Коростылёва. Под конец он покрутил пальцем у виска.
И перевёл взгляд на Коростылёва. А взглянув, вздрогнул: глаза этнографа-краеведа за разбитыми
* * *
Когда все вышли, Густых сказал Кавычко:
— Мне вообще не нравится этот Коростылёв. Говоришь, лежит в пустой комнате?
— Абсолютно пустой. Только какая-то белая… гм… шкура, типа ковра. Ну да. Холодина, иней на стенах прямо лохмотьями. Печь не топлена, видимо, уже давно. А сам — в костюме и босиком на этой шкуре лежит.
— На какой? — уточнил Густых.
— На белой. Лохматой такой…
Оба заметно вздрогнули и взглянули друг на друга.
После довольно долгой паузы Густых сказал:
— Ну, вот что. Надо, наконец, выяснить, кто такой этот Коростылев. И почему он живёт не в благоустроенной квартире, как все заслуженные преподаватели вузов, а в какой-то развалюхе, да ещё и в районе ЛПК…
Кавычко внезапно просиял.
— Владимир Александрович, досье на Коростылёва я начал готовить ещё по указанию Максима Феофилактовича.
— И где оно?
Кавычко пожал плечами.
— Может быть, в его сейфе, или здесь, в бумагах.
— "В бумагах", — передразнил Густых. — Что ж теперь, прикажешь выемку документов производить?
Кавычко кашлянул. Придвинулся к Густых и сказал:
— Я сам занимался некоторыми вопросами. Например, связался с жилконторой лесопромышленного комбината, на балансе которого был этот дом. Так вот, в 1981 году в этом доме проживала семья из трёх человек — молодые родители и дочь. Дом они получили от тестя, ветерана войны, который в свою очередь получил от горисполкома трёхкомнатную квартиру. Так вот. В один день вся семья заболела и оказалась в реанимации.
— Чем заболела?
— В официальной справке, которую мне выдали по приказу Ковригина в Третьей городской больнице — осложнённый дифтерит. Сначала умерла девочка, а потом и родители. Дом был продан некоему Свиридову, работавшему на хладокомбинате. В 1990-м году Свиридов внезапно скончался от острой сердечной недостаточности. Ему сорока лет ещё не было. Проживал один, хотя к нему приходила женщина.
— Что за женщина?
— Наверное, знакомая. Сожительница. Проводила с ним несколько суток и уходила, — это по свидетельству Анны Семеновны Лаптевой, соседки Коростылёва. Её опрашивал сам Чурилов.
— И где эта женщина? — не без труда соображая, спросил Густых.
— Сожительница?
— Нет, соседка. Как её — Лаптева?
— Скончалась несколько дней назад. Ей уже за восемьдесят было.
— Та-ак… — нахмурился Густых. — Ну, а где эта приходящая сожительница?..
Кавычко развёл руками.
— О ней ничего конкретного выяснить не удалось…
Густых смотрел на Кавычко расширившимися глазами.
— И ты все эти дни молчал? — сурово спросил он.
Кавычко виновато пожал плечами.