Собачий род
Шрифт:
В избе было темно и душно. Слышался храп тятьки и посапывание Митьки. Только мамка спала тихо-тихо, лишь изредка о чём-то вздыхая.
Через секунду Он был рядом. Феклуша почувствовала его близко-близко, и задрожала всем телом.
Он не касался её. Он лишь присел на корточки, дышал спокойно и ровно. В темноте он казался просто большим расплывчатым пятном.
Потом она почувствовала прикосновение. Он искал её руку мягкой, совсем не мохнатой рукой. Нашёл, притянул к себе и положил на грудь. Грудь была мягкая, мягче пуха.
Грудь была большой и теплой.
— Это грех, — одними губами шепнула Феклуша.
Он разогнулся — тёмный силуэт взметнулся под потолок. И Феклуша вдруг почувствовала, как ласковые сильные руки поднимают её вместе с одеялом.
— Ой, матушки!.. — снова шепнула Феклуша. — Грех ведь это!
У неё потемнело в глазах, она вдруг очутилась посередине комнаты, потом — в дверях. Потом она вдруг почувствовала острый, свежий воздух морозной осени; они уже оказались на дворе.
Ещё мгновение — и деревня осталась позади, и стала отдаляться: редкие огоньки таяли и гасли, словно уплывая, пропадая в бездне.
А над Феклушей закачались еловые лапы, запахло хвоёй, и вдруг стало тепло и спокойно.
Она лежала на чём-то мягком, похрустывавшем от малейшего движения. А Он был где-то рядом, невидимый, не издававший не звука.
— Маменька тебя видела, — шепнула Феклуша.
Он промолчал.
— А ещё в деревне говорят… — она запнулась. — Говорят, что если девушка с собачьим богом согрешит, — то в аду две собаки ей будут вечно руки грызть.
Она помолчала.
— Мясо сгрызут, и отходят. Ждут, пока новое нарастёт. А как нарастёт — снова кидаются. И грызут, грызут…
Голос прервался. Но тут же она ощутила его тёплую ладонь на своем лбу. Прикосновение успокаивало.
— Зачем же вы меня сюда звали? — спросил он.
— Звали? — удивилась она, и тут же сама догадалась. — Так это дед Суходрев сказал, что никто, кроме тебя, от коровьей чумы не спасёт. Дед много чего знал. У него в лесу даже своя келья была, он ходил туда молиться. И однажды сказал, что никто не поможет: я-де жертву самому Власию приносил, умаливал, — но и Власий не смог чуму прогнать. Надо-де собачьего бога звать. Он последний из скотьих богов жив остался. И "жив огонь" добыть поможет. Ты ведь помог?..
Он не ответил. Да она и не ждала ответа.
— Мне барина жалко очень. Он такой добрый. Давеча конфект городских через горничную передал. А тут иду по деревне — а мне староста навстречу. А староста у нас правильный, но сердитый. Суёт мне в руки свёрток. И говорит тихо: "Это тебе от барина. Если стыда нет — носи. А только я бы и родной дочери не посоветовал". Я в овин забежала, развернула — а там шаль белая, с узорочьем по краю… Я её обратно завернула, да там, под сеном, и закопала.
Ей было спокойно и хорошо.
— А ещё барин обещал меня в ученье отдать, в город увезти.
Она вздохнула. Его ласковые руки касались её губ, щёк, глаз.
— Ох, —
И тогда он поцеловал её в больной глаз и шёпотом сказал:
— Я ещё не встречал таких красивых, как ты. Впервые встретил — за тысячи лет.
* * *
Утром, за завтраком, Пётр вдруг сказал с расстановкой:
— А на деревне-то у нас — озорничают.
— Что такое? — спросил Григорий Тимофеевич, откладывая нож и вилку.
— У Захаровых кто-то ночью ворота дёгтем вымазал.
Григорий Тимофеевич потемнел.
— Парни, говорю, озоруют, — как бы ничего не замечая, продолжал Пётр Ефимыч. — Девка-то у Ивана, Феклуша, — с норовом, всех парней отвадила. Вот они и отомстили.
— Да за что же? — чуть не вскрикнул Григорий Тимофеевич.
Пётр Ефимыч оторвался от еды, поглядел на дядю, лукаво сощурил глаза.
— Может, и не за что. Так, из озорства просто. А может, и был грех какой… Тёмный у нас народ!
Григорий Тимофеевич молча, отрешённо глядел на него.
— Иван теперь Феклушу на конюшне вожжами охаживает. По-отцовски учит, значит.
Зазвенело вдруг: это Григорий Тимофеевич отбросил вилку. Потом сорвал салфетку, отбросил полотенце, лежавшее на коленях.
— Что с тобой, Григорий? — спросила Аглаша.
Спросила не заботливо — почти строго. Имя Феклуши ей уже было знакомо. Дворовые шептались, а горничная докладывала. Григорий Тимофеевич-де дохтура нарочно для Феклуши из Волжского вызывал. Говорят, подарки ей дарит.
Григорий Тимофеевич быстро взглянул на жену, пробормотал:
— Прости, Аглаша, — и быстро вышел из столовой.
Аглая уронила вилку.
Пётр Ефимыч сидел смущённый, опустив голову.
Аглая вызывающе спросила:
— Ну, Пётр Ефимыч, какие ещё новости на деревне? Уж не стесняйтесь, продолжайте, коли начали. А то мне тут одной без новостей скучно, — хоть волком вой.
* * *
Григорий Тимофеевич не жалел коня. Ледяная дорога звенела под копытами, грязная ледяная крошка летела в стороны. Встречные крестьяне поспешно отворачивали телеги в сторону, пешие — не успевали снять шапки.
На всём скаку барин подлетел к измазанным чёрными кляксами и полосами, похожими на кресты, воротам Захаровых. Спешился, открыл ворота, вошёл во двор.
Хозяйка стояла на крыльце. При виде барина взмахнула руками:
— Ах, батюшки! Грех-то какой! Феклуша-то наша, Григорь Тимофеич…
— Где Иван? — прервал её Григорий Тимофеевич.
Иван появился позади жены, отпихнул её, встал вызывающе, — одна нога вперёд.
— Грех замолить можно, — сказал жене, будто и не замечал барина. — А со стыдом теперь так всю жизнь и жить. И помирать с ним будем.