Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Николас убедил Джея пойти, потому что не хотел оставлять меня. Но он был немного под кайфом, его глаза были стеклянными, а улыбка постоянно застыла на его красивом лице.

Я сказала ему, что со мной все будет в порядке.

Теперь меня одолевает чувство тревоги.

— Джеремайя? — шепчу я, собираясь повернуться к двери в ванную.

Но в тот момент, когда я начинаю движение, рука накрывает мой живот, проникает сквозь пальцы, касаясь голой кожи.

Я вздрагиваю от испуга, мое дыхание сбивается.

Другая рука подходит

к моему горлу, пальцы плотно обхватывают меня, но не совсем перекрывают доступ воздуха.

Я склоняюсь к прикосновению Джеремайи, но при этом вдыхаю.

Я чувствую разницу в теле, которое находится у меня за спиной, по сравнению с телом Джеремайи.

За спиной у меня худые мышцы, не такие, как у Джея.

И этот запах… хвои.

И никотин.

Мой пульс учащается, и рука, продетая через мою, плотнее прижимается к моему животу. Та, что обхватывает мое горло, напрягается.

Мягкое, теплое дыхание обдувает мое ухо.

Затем мой муж шепчет: — Скучала по мне, малышка? и моя кровь холодеет.

Он вернулся.

Глава 25

Она не двигается.

Она полностью застыла напротив меня, но я чувствую, как пульс пульсирует в ее горле, под моей рукой.

Я чувствую легкое вздутие ее живота, ее тонкие пальцы под моими. Я вдыхаю ее лавандовый аромат и почти стону. Мое сердце болит, мой собственный пульс неровно бьется в груди. У меня пересохло во рту, и я задыхаюсь.

Она здесь.

В моих объятиях.

Больше месяца я пытался жить без нее.

Больше месяца я пытался забыть ее.

Она не выходила у меня из головы. Даже прошлой ночью, с чужими губами на моем члене. С киской другой девушки на моем члене.

Я никогда не переставал думать о ней.

В этой темной ванной комнате, как будто ничего и не было. Как будто мы уехали вдвоем, провели время наедине, а теперь воссоединились, снова счастливы.

Но это не так.

Она. Блядь. Ушла.

— Так тихо, — говорю я ей, шепча на ухо. Дрожь пробегает по ее маленькому телу, и я улыбаюсь, подаваясь вперед, так что ее бедра упираются в стойку в темной ванной.

Я слышу гул голосов из коридора, но, к счастью, я не могу разобрать слов, так что она, вероятно, тоже не может.

Я понятия не имею, схватили ли они его прямо сейчас, но мне на это наплевать.

— Он трогал тебя, малышка? — спрашиваю я, чувствуя, как вздымается ее грудь, как ее живот поднимается и опускается под нашими руками.

Над нашим ребенком.

— Ты была плохой девочкой, Лилит?

Она не отвечает мне. Конечно, блядь, не отвечает, потому

что если я что-то и знаю о своей жене, так это то, что она всегда плохая.

— Хм? — я провожу губами по ее челюсти и наслаждаюсь тем, как она дрожит в моих руках. — Ты позволила ему трахнуть тебя, любимая?

Я щиплю ее за ухо, и она хнычет, когда мои пальцы сжимаются на ее горле в предупреждении. Интересно. Она не была такой хрупкой до отъезда.

Если только… Мой желудок опускается, когда я думаю о том времени, когда я нашел ее в лесу. О синяках вокруг ее горла.

Но нет.

Они могли появиться у нее только в том случае, если она действительно трахалась с ним, а я знаю, что ей лучше знать об этом.

Она бы не стала.

Но я стал.

Она все еще не отвечает мне, и впервые с тех пор, как я начал спрашивать ее, желая услышать от нее, что это неправда, я чувствую беспокойство по поводу того, каким может быть ответ.

Может, я и не был, но она верна.

Она любит меня.

Она любит меня, не так ли? Она бы не разбила мне сердце таким образом. Она хотела, чтобы я отдышался. Вылечился. Чтобы получил помощь.

Я этого не сделал, но она этого не знает.

Она не знает, где я был. Что я натворил.

— Малышка, — предупреждаю я ее, чувствуя, как мой желудок выворачивается наизнанку, когда я думаю о его руках на ней. Его член внутри нее. Его пальцы на ее горле, когда она беременна моим чертовым ребенком. — Что ты позволила ему сделать с тобой?

Она больше не дышит. Ее грудь не поднимается и не опускается, как раньше, и это не потому, что я держу ее за горло.

Она беременна моим ребенком.

Несмотря на все наши ссоры, всю нашу ненависть и презрение, завернутые в разбитую упаковку, которую я хотел считать любовью, я бы не причинил ей боль. Не сейчас.

Но если бы она трахнулась с ним… если бы она сделала это…

Она вдыхает, почти задыхаясь, ее горло двигается под моими пальцами.

Я слышу голос брата в коридоре. Кажется, он зовет меня по имени.

Она напрягается, ее рука не под моей, а на моем предплечье, и она крепко прижимается ко мне. Боится.

Она боится за него.

— Что ты сделаешь, чтобы…

Я отпускаю ее, затем запускаю пальцы в ее волосы, кручу ее вокруг себя, пихаю ее к двери, прижимая ее голову рукой, чтобы не причинить ей боль. Дверь ударяется о стену, и она шипит под дых, моя рука прижата к ее груди, а другая все еще запуталась в ее волосах.

— Я и раньше был снисходителен к тебе, малышка, — говорю я ей, мое тело превосходит ее, когда я прижимаю ее к двери. — Я позволял тебе трахаться с твоим собственным братом. Я давал тебе пространство. Благодать. Прощение.