Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Его глаза смотрят на мои, ищут. Я вижу, что у него самого наворачиваются слезы, прекрасные зеленые, блестящие сквозь боль. Он пережил столько чертовой боли, что удивительно, как он вообще может быть нежным.

Удивительно и душераздирающе, потому что ему предстоит пережить еще больше.

— Детка, — снова говорит он, — думаю, мы оба знаем, что я должен.

Нет. Не оставляй меня. Я хочу закричать. Я хочу кричать на него. Трясти его. Сделать ему больно. Держать его здесь.

Не

смей, блядь, бросать меня.

Паника грозит захлестнуть меня, и он смотрит вниз между нами, на мой живот, прикрытый накрахмаленной белой простыней и тонким больничным халатом. Кроме вопроса о его имени, запечатленном на моем животе, медсестры и врач не спрашивали о том, что со мной случилось. С нами.

Маверик, я думаю, имеет какое-то отношение к тому, что они не допытывались.

Он пришел ко мне первым, обхватил меня руками. Элла тоже.

И он, казалось, совсем не расстроился, что нашего отца больше нет. Мы не говорили об этом, но, если уж на то пошло, ему казался… легче.

Может быть, потому что жена Элайджи вернулась, хотя она, кажется, даже не знает, кто ее забрал. Девушка, сказала она. Девушка, но она закрыла лицо маской скелета.

Кажется, это уместно.

Об этом можно будет побеспокоиться позже, но она высадила ее у порога Санктума. Ну, у ворот. Эдит сказала, что ее вытащил мужчина, так мне сказал Маверик. Мужчина, потому что она чувствовала его размер, когда царапалась об него. Слышала его голос, который сказал ей успокоиться, когда он усадил ее у ворот. Но он связал ей руки, а на лице была повязка.

Она услышала звук двигателя машины. Потом она уехала, и ей пришлось ждать, пока Элайджа приедет в Санктум, чтобы снова встретиться с Несвятыми.

Но она в порядке, и теперь вопросов больше, чем ответов.

Но в этот момент меня не волнует все это.

Все, что меня волнует, это мое сердце.

Все, что меня, черт возьми, волнует, это куда он собирается идти.

— Не оставляй меня, — говорю я снова. — Ты не можешь… ты не можешь этого сделать.

Он все еще смотрит на мой живот, и я знаю, что он думает о ребенке. Кажется, с неохотой, он отрывает глаза оттуда, встречаясь с моим взглядом, и я вижу слезу, прилипшую к нижней линии ресниц.

Он крепче сжимает мои руки, наши пальцы переплетаются.

— Я не хочу, — он проводит языком по зубам, пристально глядя на меня. — Ты знаешь это, не так ли, детка? Я, блядь, не хочу.

Мое сердце бьется слишком быстро в груди. Так быстро, что это пугает меня. Но я не подключена к пульсометру, и я рада, потому что не могу с этим справиться. С врачами, медсестрами. Я не могу, блядь, иметь дело.

— Тогда не надо, — умоляю я его. — Джей, пожалуйста…

Он наклоняется ко мне, крадя мои слова, когда наклоняет голову. Его взгляд опускается к моему рту, и я вдыхаю его чистый аромат, задыхаясь.

Затем

его рот оказывается на моем, и мои губы раскрываются для него без колебаний. Его руки тянутся к моему лицу, затем одна проникает в мои волосы. Я хватаюсь за его руки, чувствую, как напрягаются его твердые мышцы, прижимаюсь к нему, слезы падают по моим щекам, соленые на наших губах.

Он тоже плачет, и пока мы сталкиваемся, я пытаюсь запомнить это. Его вкус, свежий, мятный и чертовски совершенный, потому что он старался сохранить все в таком виде. Так долго он был во тьме. Грязь и разложение.

Я встраиваю в свой разум то, как его пальцы касаются моего лица, запутываются в моих волосах. То, как он стонет у меня во рту, словно не может насытиться мной. Как он берет и отдает, и как трепещет мое сердце, когда его язык кружится вокруг моего.

Рука на моем лице спускается к горлу, к груди, и он стонет мне в ответ, но на этом он не останавливается.

Вместо этого он скользит рукой по халату, по моему бедру, по бедрам, прямо над своими инициалами, вырезанными на моей коже.

Мурашки пробегают по моему телу, когда он проводит большим пальцем по заживающему порезу.

Наконец, когда мне кажется, что я действительно не могу дышать, он отстраняется, пальцы по-прежнему запутаны в моих волосах.

— Я люблю тебя, детка.

Я прикусила губу, от нахлынувших эмоций трудно думать, не говоря уже о том, чтобы говорить, но я знаю, что если я не скажу этого, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. У меня странное, давящее чувство, что если он пойдет, я не смогу последовать за ним.

— Я тоже люблю тебя, Джей. Так сильно. Я люблю тебя так чертовски сильно.

— Я знаю, — говорит он просто, его полные, красивые губы превращаются в улыбку. — Я знаю, что ты любишь. И это лучшее, что кто-либо мог мне дать, ты знаешь это?

Я не могу позволить ему уйти.

Я не могу, черт возьми.

— Куда ты идешь? — шепчу я вместо этого, потому что я уже умоляла его. Уже просила его не уходить. И я знаю, что когда Джеремайя что-то решает, он не останавливается. Он не позволит никому изменить его.

Я еще не приняла это.

Я не могу в это поверить. Поверить, что скоро он не будет преследовать меня. Не будет следовать за мной.

Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться, и он, должно быть, видит это, потому что его собственные губы растягиваются в маленькую улыбку.

— О чем ты думаешь, красавица? — тихо спрашивает он меня, его дыхание ласкает мой рот.

Я знаю, что он не ответил на мой вопрос, но мне все равно. Я не хочу слышать его ответ. Как он может разбить мое сердце.

— Я подумала… — я прервалась, и он наклонился ближе, его губы коснулись моих в шепоте поцелуя.

Мои глаза закрываются, и я пытаюсь взять себя в руки, чтобы закончить предложение.