Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Здесь темно. Так темно, что я не вижу своего тела, но чувствую боль в каждом его дюйме. Они не бьют меня здесь. Они не причиняют мне боль таким образом.

Они просто… оставляют меня.

Я думаю о своей матери. Синяки вокруг ее лица. Мужчины, которые приходили, чтобы использовать ее. Угрожать ей. Пугали ее.

Я думаю о том, как присматривал за Сид. Запирал ее в своей комнате, даже когда она кричала, звала нашу мать. Даже когда она пыталась

причинить мне боль, чтобы вырваться. Даже когда мне пришлось набить ей лицо подушкой, чтобы заглушить ее крики. Потому что я знал… я знал, что они придут за ней.

Мы сели в один самолет.

Мы отправились в разные жизни.

Она умоляла меня, в том кабинете, где нас разлучили, перед тем, как я очнулся здесь, в этом аду.

Мое сердце болит, когда я думаю о ней. О том, где она. Если она здесь.

Годами я жил здесь, под этой крышей. Смотрел, как моих старших сестер кормят, заботятся и любят, а я… был никем.

Меньше, чем никем.

Только одна сестра, та, что жалеет меня, только она шепчет что-то доброе, но и это похоже на особый вид боли. Потому что даже она не настолько смела, чтобы выпустить меня.

Когда я все-таки выйду, я все равно обхвачу руками ее горло.

С моего семнадцатого дня рождения, неделю назад, я нахожусь в этой клетке. В той самой, в которую меня впервые посадили, когда мне было восемь лет.

Прошло почти десять лет, а она стала только хуже. Она недостаточно высокая, чтобы я мог стоять. Недостаточно длинная, чтобы я мог вытянуть ноги.

Меня начинает трясти, давление на мочевой пузырь от вина, которое мне дали.

Но здесь нет места… здесь нет места, где я мог бы облегчиться, и я пытался пройти через решетку. Я мочился на пол этого подвала, и теперь я чувствую резкий запах и кое-что похуже.

Мучительный, прерывистый всхлип вырывается из моего рта.

В горле пересохло, и крик получился хриплым.

Кто-нибудь, спасите меня.

Она бы спасла. Сестра, которая приносит мне еду. Шепчет это маленькое слово утешения. Sicher.

Где она?

— Пожалуйста, — это слово шепот, и здесь никого нет.

Никого нет.

Никто не придет.

Pati. Латынь.

Страдать.

Форги напевали мне это всю ночь, в их руках горела одна красная свеча.

Страдать, чтобы я мог родиться снова. Стать сыном, который им нужен. Недостающим

звеном в шестерке.

Я — святой, говорили они мне. Я — лекарство. Ответ. Но сначала я должен быть очищен.

Я стиснул зубы, мой желудок заурчал, мой мочевой пузырь физически болел.

Я не могу сделать это.

Я не могу…

Я отпускаю. Я не могу удержать это. От меня исходит тепло, окружая меня на этом цементном полу.

Еще один всхлип вырывается из моего горла.

Я думаю о том, когда я в последний раз видел свою мать. Сломанной. Избитую.

Мертвую.

— Ты помнишь, каково это, не так ли, урод? — Люцифер шепчет, наклоняясь ко мне, его дыхание касается моего уха.

Я крепко закрываю глаза, отгоняя воспоминания. Как долго я здесь стою? Как долго он говорил?

Почему он все еще жив?

— Один в той клетке, именно там, где ты и должен был быть?

Я вижу красное за своими закрытыми глазами. Я слышу свои собственные крики. Я чувствую запах собственной грязи.

И кое-что еще.

То, как я отплатил им за все это.

В новостях сообщили, что я стрелял в них.

Улыбка искривляет мои губы. Я бы никогда не отпустил их так просто.

Я распахиваю глаза, вспоминая, как хорошо было чувствовать, когда они ломались подо мной.

Я собираюсь сделать то же самое с ним.

Я хватаю его за волосы, бросаю нож и достаю пистолет, спрятанный в кобуре за моей спиной. Его глаза расширяются от шока. Он должен был быть более внимательным, мать его. Я выстрелил, когда Мэддокс схватил Сид, но не смог попасть точно, а он был слишком занят, готовясь броситься на нее, что не заметил.

— Я до сих пор сопротивлялся тому, чтобы разбить твою гребаную челюсть об пол. Ты думаешь, это потому, что я не могу? Ты действительно настолько тупорылый?

— Джеремайя, пожалуйста, не надо, — умоляет меня Сид, ее голос грубый.

Я не слушаю. Никто не слушал меня, когда я умолял. Никто, блядь, не заботился обо мне. А этот ублюдок? Он мог бы спасти меня.

Он молчит, потому что у меня пистолет у него во рту. Обычно это заставляет людей замолчать.

— Ты должен был, блядь, оставить ее в покое. Тебе надо было залезть обратно в эту жалкую церковь, к которой ты принадлежишь, сосать хуи у своих друзей и отвалить нахрен, — я засовываю пистолет ему в глотку, и мне приходится отдать его ему. Он даже не вздрагивает. — Но ты не сделал этого, не так ли, урод? Ты не мог оставить ее единственному человеку, который всегда любил ее, — я отвожу пистолет еще дальше назад, слышу, как он ударяется о его коренные зубы. Его глаза слезятся, но я не останавливаюсь. — Сейчас я убью тебя на хрен, выращу твоего чертова ребенка и научу его называть меня папой, ты, кусок дерьма.