Разушенный мальчик
Шрифт:
Я не отпускаю его.
Мой палец на спусковом крючке.
Я хочу покончить с ним сейчас, но это было бы слишком просто. Слишком хорошо для него. Я позволил ему выбить из меня все дерьмо на том балконе, после того как Сид узнала правду. Потому что я заслужил это. Я заслужил боль за нее.
Но с меня хватит.
Теперь я хочу убивать за нее. Так много людей.
Мэддокс и Элизабет были первыми.
Но следующий человек в моем списке? Он, блядь, прямо здесь.
И все же пуля для него слишком хороша. С рычанием
Я слышу хныканье Сид и вижу, как она приближается.
Сменив хватку на горле Люцифера, я поднимаю его, глядя на него, как сужаются его глаза, он делает большие глотки воздуха теперь, когда пистолет не в его горле, и его руки тоже тянутся к моей шее.
— Ты бросил меня в этой клетке, Маликов, — я стараюсь сохранить яд в своем голосе. — Ты, блядь, бросил меня.
Я вижу, как в его глазах мелькает жалость. Боль?
Я ненавижу это.
Моя грудь вздымается, когда я провожу нас обоих назад, прижимаю его голову к гребаной стене, а он смотрит на меня, его руки все еще обхватывают мое горло.
Я поднимаю кулак, готовый сломать его гребаный нос, но он не сводит с меня глаз.
Или его руки.
Что-то во мне… сдвигается, когда я смотрю на него.
Когда я думаю о нем в том подвале, когда я умолял его. Когда я умолял его.
По какой-то причине я думаю о его мачехе. После того, как я вышел. Когда я должен был стать одним из них, я увидел ее.
Пэмми.
Она всегда прикасалась к нему. Запускала руки в его волосы, называла его ласковыми именами, а он всегда выглядел… взбешенным.
Но он вроде как всегда так выглядел. Я ничего не думал об этом, когда Несвятые стали подпускать меня к себе, после того, как от Форгов остались только кровь и кости, сгоревшие в огне, который я не поддерживал.
Я сказал об этом полиции, но в тот момент вмешался Лазарь Маликов.
Они позволили огню разбушеваться.
Он поглотил этот особняк целиком.
Я даже не думаю, что они получили останки.
Но слова Люцифера о том, что я сделал с ними, прежде чем он на меня набросился… возможно, они знали.
Когда я думаю об этом, о том, через что мне пришлось пройти, я думаю о Сид Рейн.
Моей сестре.
Моей гребаной суженой.
Он бы скормил ее своему отцу. Он бы принес ее в жертву.
Моя хватка ослабевает на его горле, а его на моем, его глаза все еще связаны с моими.
— Ты бросил меня, — говорю я снова, мой голос ломается. — Ты, блядь, бросил меня, — я качаю головой и смотрю, как расширяются его глаза, как будто он удивлен, что я заговорил об этом. — Братья так не поступают.
И когда он полностью отпускает меня, а Сид молчит,
Но на этот раз я слышу, как он ломается.
И, черт возьми, это приятно.
Но я еще не закончил.
Сид выкрикивает мое имя, и я вижу, что она мчится к нам, но мне все равно.
Он подносит руку к кровоточащему носу, но его другая рука поднимается и обхватывает мою шею, притягивая меня ближе к себе. Мы почти одного роста, но Люцифер худой.
Если он думает, что сможет повалить меня на землю, отправить нас в обратный путь и как-то выбраться из этого живым, то он чертовски глуп.
Я хватаю его за горло, прижимая его к стене.
Кровь течет по его губам, по бледной коже, ярко-красная.
Я уворачиваюсь от его захвата, оттаскиваю его от стены на пол.
Он ловит себя на ладони, поднимается на ноги, но я уже там, зацепляю свою ногу за его ногу и толкаю его назад.
На этот раз он падает на пол.
Его голова соприкасается с твердым деревом.
Он лежит на спине, ошеломленный, и моргает, когда я встаю над ним, его нос все еще залит кровью.
Я тяжело дышу, на костяшках пальцев багровые пятна, а в груди такая легкость, какой я не чувствовал уже очень, очень давно.
Но Сид здесь.
Она толкает меня. Кричит на меня.
Я не обращаю на нее внимания.
Я даже не слышу слов, которые она произносит.
Я отпихиваю ее в сторону, слышу, как она падает на пол. Вижу, как сужаются его глаза, когда он пытается и не может встать.
Я ненавижу этого человека больше, чем, кажется, ненавидел даже Форгов. Они мертвы. Похоронены. Сгорели.
Он все еще может дышать.
Но не сейчас.
С этим покончено.
Я опускаюсь над ним на корточки, когда рука оказывается у его носа, а другая — на полу, когда он пытается подняться. Я развязываю бандану, улыбаясь ему, когда его глаза сужаются.
Я снова хватаю его за горло и бью его головой об пол, когда он пытается сесть. Из его окровавленного рта вырывается стон, когда мои руки оставляют его. Я разглаживаю бандану, сложенную в треугольник, и задираю голову, наблюдая, как вздымается его грудь.
— Знаешь, я не знал, какого хрена вы, парни, носите эти штуки, — я держу бандану, по одной руке на каждом конце.
Он морщится, явно испытывая сильную боль.
Было бы жаль, если бы я избавил его от нее.
— Но теперь я понимаю, — я пожимаю плечами, наблюдая, как он закрывает глаза, на его лице так много крови, что теперь трудно разобрать его черты, а то, как он лежит, посылает красные следы в глаза.