Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Я поднимаю руку, ладонь обращена к нему.

— Ты тоже ее пометил.

Он снова откидывается назад, но его глаза все еще сужены, когда я засовываю руку в карман, сжимая ее в кулак, не желая чувствовать, что дрожь возвращается.

Не хочу, чтобы он это видел.

— Она не бросит тебя, — снова говорит он, и я слышу уязвимость в этих словах. Мне нет особого дела до этого, но я знаю, что он чувствует. Как будто он никогда не сможет полностью завладеть ею.

Она дикая.

Она не из тех, кто уступает кому-то, не отдает свое сердце. У нас обоих есть его части, но

я не думаю, что кто-то из нас достаточно силен, чтобы принять все целиком.

Такая боль причиняет боль. Это отличается от всего остального в мире. Любить кого-то всем своим существом, а тебе возвращают лишь малую часть этого. Эта частичка — как нож в груди. Ты почти хочешь вытащить его полностью, бросить, повернуться и убежать. Это было бы лучше, чем агония.

— Она никогда не перестанет любить тебя, — он произносит эти слова со злостью, его челюсть сжата, когда он смотрит на меня в этой стерильной комнате. Достаточно большой для нескольких кроватей, потому что он чертов гребаный Маликов.

То, кем я должен был стать.

Это то, что я должен был иметь.

Но я вспоминаю, как Пэмми висела на нем, когда мы были подростками, и по моей коже ползут мурашки.

Я не хочу этого.

Ни один из нас не получил ничего хорошего от того, что родился таким, каким был. Он — богатый и избалованный, я — продукт наркомана, бедный и нищий.

Нас обоих трахали.

И она тоже.

Но хватит. Она заслуживает счастья. Не в моей природе делиться. Сдаваться тоже не в моей природе.

Но ради нее… я готов на все.

Я сглатываю комок в горле, обе руки в карманах, смотрю на белые полы больничной палаты, вдыхаю антисептический запах и нотки чего-то похожего на гниение. Я ненавижу больницы.

Я вообще много чего ненавижу.

Она — единственное, чего у меня никогда не было.

— Я знаю, — наконец говорю я, моя голова все еще склонена, когда мой взгляд встречается с его взглядом. Я делаю неровный вдох, зная, что могу рухнуть, когда произношу эти слова, но я умею воскрешать стены. Только так я научился выживать.

Она единственная, кому удалось их разрушить.

Хотя бы на мгновение.

— Я хотел убить тебя, знаешь ли, — я не формулирую это как вопрос. Я уверен, что мы оба знаем, что чувствуем друг к другу.

Его глаза застывают, но он молчит.

— Я ненавидел тебя. И до сих пор ненавижу, — говорю я ему с мягкой улыбкой.

Он не отвечает.

— Мне невыносима мысль о том, что ей будет хорошо жить с тобой. Вы двое… — эмоции забивают мое горло, угрожая задушить меня. Я стиснул зубы. Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы физическая боль отвлекла меня от этой чертовой агонии. — У вас двоих есть жизнь. Я снаружи. Она… забыла обо мне. Через что мы прошли вместе. Как я никогда не переставал… — я делаю дрожащий вдох, не в силах больше смотреть ему в глаза. — Никогда не переставал любить ее. Все эти годы. Почти двадцать гребаных лет. Я никогда не переставал.

Он просто продолжает смотреть на меня, на его лице нет ни следа эмоций. На этот раз, однако, это не выводит меня

из себя. Я хорошо знаю эту броню. Я сам носил ее большую часть своей гребаной жизни. Я все равно продолжаю говорить, зная, что если я не выложу все сейчас, то, вероятно, не выложу никогда. Если я не скажу кому-то — а я не думаю, что она всегда верит мне, даже если она понимает меня, иногда она настолько полна ненависти к себе, что не видит всех тех способов, которыми я, блядь, обожаю ее — это останется гноиться внутри моей кожи. Отравляя меня изнутри.

— Мысль о том, что ты заберешь ее, когда я знаю, что ты сделал… — я прикусываю язык так сильно, что чувствую вкус железа, но только так я могу продолжать. Продолжать, блядь, говорить. — Я знаю, что ты сделал со мной, — мой голос хриплый, когда я смотрю на него, высунув руки из карманов, сгибая пальцы вокруг ножки больничной койки, пластиковый бампер прогибается и деформируется под моей рукой. — Ты оставил меня там, и я не мог… я не мог, блядь, позволить тебе сделать с ней что-то подобное. И твой отец… наш гребаный отец послал меня убить ее. И тебя тоже. И я не убил, но ты… — мои глаза наполняются слезами. Я сглатываю комок в горле, пытаясь сделать вдох в свои гребаные легкие, но, блядь, это трудно. Это так чертовски трудно. Я переминаюсь на ногах, делая еще один вдох. — Я думал, что ты убил ее. До сегодняшнего вечера…

Я замечаю, что его глаза тоже красные, блестят от слез. Я замечаю комок в его горле, который подкашивается, вены на шее напрягаются на коже, костяшки пальцев побелели, когда он крепко сжимает руки.

— Ты бы получил пулю ради нее. А до этого? Я видел, как ты смотрел на нее. Как будто это было… — что-то мокрое падает из моих глаз, теплое стекает по щеке, и я ненавижу это. Я ненавижу его. Я ненавижу ее.

Я ненавижу то, что я, блядь, не ненавижу их вообще, потому что я их понимаю. Их обоих. Они такие же, как я. Я — это они.

Мы все в жопе.

— Как будто это было в последний раз. Как будто ты собирался отпустить ее, если это сделает ее счастливой.

Он жует свою щеку, слезы падают по бледным поверхностям его лица, его подбородок дрожит, но он не отводит от меня взгляда. Не пытается скрыть свое горе или отрицать правду моих слов.

— Ты долбаный мудак, — говорю я, и он смеется, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ты кусок дерьма, и я клянусь, если ты не прекратишь употреблять, я действительно убью тебя, — он все еще смеется, но как-то пусто. Мы оба знаем, что это правда. — Но ты любишь ее, и она, блядь, любит тебя, и ребенок…

Он опускает руку на колени, скручивая пальцы в кулак. Я думаю о шраме на его ладони. О шраме на ее ладони.

И о том, что у нее на животе.

Мое имя.

По крайней мере, оно у нее будет.

— Ребенок твой, и ты должен быть рядом с ним.

Он кивает, его руки снова крутятся на коленях, когда слезы падают с его лица. — Да, — кричит он. — Да… я знаю. Я знаю, — он произносит эти слова так, словно говорит их самому себе, и я так хорошо знаю это чувство. Попытка убедить себя, что ты сделаешь лучше. Быть лучше.