Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Мы были в порядке.

Я думаю, эта мера предосторожности была платой от моего брата, чтобы он избавил наш дом от наркотиков.

Кроме сигарет и зажигалок внизу на кухонном острове.

Думаю, по одной штуке за раз.

Я опускаюсь на диван под окном в нашей спальне, шторы задернуты, в комнату проникает лишь кусочек света.

Я подтягиваю колени к груди, что делать становится все труднее, и обхватываю руками голени.

Если я закрою глаза, я все еще могу чувствовать его запах.

Чувствовать

его.

Услышать его красивый смех.

Люцифер обещал мне, что не знает, где он. Я позвонила Николасу. Я звонила ему. Я просто хотела… еще одного прощания.

Но я думаю, он знает то, что я поняла о прощании.

Не важно, сколько раз ты это говоришь, конечный результат один и тот же. Кто-то все равно уходит, и это все равно чертовски больно.

Еще одно неуклюжее слово на кончике языка не может спасти нас от такой боли.

Я опускаю взгляд на кольцо на пальце. Черный бриллиант в форме розы, черное кольцо тоже. Несмотря на дыру в моем сердце, которую оставил Джеремайя, я улыбаюсь этому кольцу.

И то, которое я вижу на безымянном пальце Люцифера, тоже. Черное матовое кольцо с вырезанным черепом.

Мой муж.

Эти слова приятны, когда я думаю о них. Думаю о том, что я здесь, с ним. Он отходит от этого гребаного кокса, и я знаю, что это тяжело. Вот почему он спит. Почему я пыталась — и не смогла — приготовить столько еды и в итоге бросила метафорический гребаный тазик и позволила Элле со всем справиться.

Я упираюсь подбородком в колени, глядя на Люцифера, ворочающегося в нашей кровати с черными атласными простынями и серыми подушками.

Он так чертовски красив, что иногда на него больно смотреть.

Но иногда я не могу отвести взгляд, как сейчас.

Он трет глаза кулаками, медленно садится и ошарашенно смотрит по сторонам, словно что-то ищет.

Меня.

Я тихонько прочищаю горло, и он поворачивает голову в мою сторону.

Когда наши глаза встречаются, улыбка растягивает уголки его красивого рта. Его верхняя губа больше нижней, и это выглядит так чертовски очаровательно, что мне требуется усилие, чтобы удержаться на этом черном кожаном диване.

— Ты должна была разбудить меня, — говорит он, его голос густой от сна. — Я думал, ты хотела пробежаться сегодня утром.

Я улыбаюсь ему, поднимая голову, когда он прислоняется к изголовью, проводя рукой по своим кудрям. Он опускает ее на бок, и я рассматриваю его пресс, его грудь, его идеальную бледную кожу.

— Да, — говорю я ему. — Но ты сказал, что возьмешь выходной на неделю, — он откидывает голову назад и смеется, раскатисто и горловым смехом, глядя в потолок.

Напоминает мне Джеремайю. Его брата.

— Малышка. Я не собираюсь возвращаться на работу еще долгое, долгое время, — наконец говорит он, опустив

подбородок и удерживая мой взгляд.

Его глаза такие поразительные, контрастирующие с его бледной кожей, его черными кудрями, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты — мой приоритет. И ребенок тоже, — его голос смягчается при этих словах, когда он опускает взгляд ниже, на свободная белая майка, которая на мне, кроме нижнего белья, больше ничего нет. — Кстати говоря, посиди со мной, мама.

От этих слов по мне разливается тепло, и через минуту, когда он выжидающе смотрит на меня, я поднимаюсь на ноги и пересекаю комнату. Прежде чем я успеваю заползти на кровать, он наклоняется, хватает меня за талию и прижимает к своей груди, его руки крепко обхватывают меня, когда он прислоняется к изголовью, целует меня в щеку и прижимает к себе.

Затем его рука проскальзывает под мою майку, упираясь в инициалы Джеремайи.

Я напрягаюсь в его объятиях, не дыша.

Он смеется мне в ухо, его дыхание касается моей кожи. Но это не приятный смех. В этом раскатистом урчании нет ничего теплого.

И когда он переворачивает меня, наваливаясь на меня сверху, когда мое дыхание стремительно покидает меня, я ничуть не удивляюсь ярости в его взгляде, когда его палец копается в заживающей ране, когда он задирает мою майку.

Вот он. Мой муж.

— Ты позволила ему сделать это с тобой? — тихо спрашивает он меня, проводя по ней указательным пальцем, но его глаза буравят меня. Он загораживает собой солнечный свет, и его черты лица окутаны темнотой, но синева его глаз такая чертовски яркая, что это поражает.

Не думаю, что когда-нибудь смогу привыкнуть к его красоте.

— Люцифер, я не…

— Ответь на гребаный вопрос, Лилит.

Я кусаю свою щеку, глядя вниз на его палец на мне, мои руки хватают простыни рядом со мной.

— Да, — говорю я ему. — Я позволила ему сделать это.

Он смотрит на меня с минуту, как будто ищет правду. Пытается расшифровать ее из моего гребаного дерьма.

— Ты знаешь, что я должен сделать, не так ли? — спрашивает он, наклоняясь ближе.

— То, чем ты угрожал на Игнис? — отвечаю я. — Это не сработало так хорошо, блядь.

Он хватает меня за горло и заставляет замолчать, наклоняясь еще ближе, и я чувствую его сосновый запах, приправленный никотином.

— Малышка, — предупреждает он меня, — с каких пор ты знаешь, что я могу просто отпустить ситуацию? — он смотрит вниз на свой палец над моим клеймом. — Особенно когда речь идет о моей вздорной жене?

Он тянется ко мне, его длинная, худая рука сгибается, когда он берет что-то, чего я не вижу, из ящика тумбочки.