Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Но в отличие от меня, когда я говорю сам с собой, я думаю, что он действительно это имеет в виду.

— С ней все в порядке, — говорю я ему, хотя знаю, что он знает. — Но ты ей понадобишься.

Маверик пришел сюда первым, ни разу не взглянув на меня, чтобы сказать ему именно это. Я знаю, что он тоже любит ее. Я знаю, что он был гораздо лучшим братом, чем я когда-либо мог быть для нее.

Но я пытался.

И это то, что я говорю сейчас.

— Я пытался.

Мои руки трясутся о бампер больничной койки, но это не от дрожи. Не от

того, что Форги сделали со мной. Вместо этого они дрожат по той же причине, по которой болит моя голова. Мое тело. По той же причине, по которой болят мои глаза и пульс от предстоящего.

Это горе заставляет меня дрожать.

Я уже был здесь раньше, когда она убежала от меня. От них. Я чувствовал эту боль.

Я почти не пережил ее. Думаю, что и сейчас не переживу.

— Я очень старался для нее, но я просто не… — я качаю головой. — Я просто не то, что ей нужно.

— Но она любит тебя, — говорит он, как будто это что-то оправдывает. Как будто это означает, что мы можем продолжать играть в эту игру между нами тремя. Продолжать трахать друг друга, почти убивать друг друга из-за чего-то подобного.

Любовь.

Это не настоящая любовь. Я даже не уверен, что такое настоящая любовь. Я никогда не чувствовал ее, кроме как от Сид. Она забрала бы нас обоих, если бы мы дали ей это. Но я слишком эгоистичный.

Как и он.

Я не могу заставить ее выбирать в этой войне.

— Я тоже люблю ее, и когда меня не станет… — я едва могу произнести эти слова, боль в груди захлестывает меня. — Я хочу, чтобы ты убедился, что она это знает. Пусть она говорит обо мне. Блядь… позволь ей горевать.

Он кивает.

— Я позволю, — обещает он мне, задыхаясь от горя. — Обязательно.

И он не спрашивает, куда я иду. Он не говорит больше ни слова, и я тоже, когда я закрываю с ним глаза и киваю, и долгое, долгое мгновение мы держим друг друга в поле зрения.

Я вижу его боль. Думаю, он тоже видит мою.

Я вижу, во что они его превратили, но я вижу и что-то другое, помимо этого. Я вижу, как он пытался бороться с этим. У него все еще есть сердце, хотя они пытались вырезать его прямо из него. И как мое, его сердце бьется для нее.

Только для нее.

Мне не нужно говорить ничего из этого, и ему тоже. Поэтому вместо этого я еще раз киваю, стучу рукой о край кровати, сжимаю ее в кулак и поворачиваюсь, выходя из его комнаты без оглядки.

Глава 50

Когда он входит, он приносит с собой тяжесть.

Джеремайю всегда было невозможно игнорировать. Не только для меня. Ни для кого. От него невозможно отвести взгляд, такой он высокий и чертовски красивый. Он покоряет комнату, не говоря ни слова.

А для меня?

Мне

всегда казалось, что я вращаюсь вокруг него. Как будто он держал весь мой мир. Даже когда я убегала, я чувствовала его боль от того, что я ушла.

А те годы, когда мы были в разлуке?

Я тоже скучала по нему, хотя думала, что он терроризировал меня всю жизнь, потому что был безумен.

И он такой и есть.

Но и я тоже.

Вот почему, когда он входит в мою комнату, ставит мне капельницу в руку, я напрягаюсь, и не от страха. Даже после того, что он сделал с Люцифером, я не боюсь его. Не думаю, что я даже… злюсь.

Люцифер ударил его ножом.

Они оба боролись друг с другом задолго до того, как я оказался рядом.

Вместо этого, я жесткая от чего-то другого.

Потому что горе, которое пришло вместе с ним, ощутимо, как гроза в этой стерильной комнате.

Я вожусь с кнопками на пульте управления моей кровати, наклоняя ее так, чтобы я сидела. Я измотана, но физически чувствую себя хорошо. Кровотечение было необъяснимым, но ребенок в порядке, и я снова чувствую вину за то, что Люцифер не видел УЗИ, не слышал стук сердца.

Мне стало еще хуже, когда медсестра спросила о J, вырезанном на моем животе.

Я сказала ей, чтобы она не лезла не в свое дело.

Я чувствовала себя виноватой не из-за этого.

Я думала о шраме, который он оставит после себя. Люцифер может захотеть, чтобы я сделала татуировку поверх него, черт, он может попытаться вырезать его сам, но… я хочу этого.

И когда Джеремайя садится на край моей кровати, вся эта гребаная штука проседает под его весом, когда он хватает мои руки, крепко сжимая их в своих, я понимаю, что это, возможно, все, чем я могу его запомнить.

Я ошибалась.

Люцифер не оставит меня.

Или, может быть, оставит, когда его выпишут. Может быть, он тоже уйдет.

Но и Джей тоже.

Я вижу это по его лицу, и мне хочется умолять его остаться. Я хочу броситься в его объятия, когда его большой палец проводит по верхней части моей руки, игла вонзается в вену. Он осторожен, чтобы избежать этого.

Так чертовски осторожно.

Такой нежный.

Таким он был только со мной.

При мысли о том, что он делает это с кем-то другим, мой желудок скручивается в узел. У меня пересохло во рту, и я хочу что-то сказать, остановить его, но не могу вымолвить и слова.

Сейчас произойдет что-то плохое.

Мое сердце снова разобьется вдребезги.

— Детка, — говорит он, его голос ломается. Он смотрит вниз на наши соединенные руки, утреннее солнце проглядывает сквозь потрескавшиеся жалюзи у меня за спиной. Рядом со мной стоит поднос, в нем чашка с кубиками льда, и я хочу дотянуться до нее. Я хочу сделать что-нибудь своими руками, кроме как держать его, зная, что он собирается встать и уйти.

Он собирается оставить меня.

— Не оставляй меня, — я произношу эти слова быстро и торопливо.