Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Рычание Люцифера заставляет меня вздрогнуть, пробивается сквозь мой гнев, и прежде чем я успеваю взглянуть на него, он выхватывает пистолет, дергает Мэддокса за руку и оттаскивает от него.

В комнате раздается выстрел, и я вздрагиваю, звук звенит в ушах, когда мне каким-то образом удается вырваться из хватки Джеремайи и броситься на Мэддокса.

— Сид, нет! — голос Люцифера полон паники, но уже слишком поздно.

Я сталкиваюсь с Мэддоксом, одной рукой хватаю его за руку, другой выхватываю нож и вонзаю его ему в грудь. Это

требует усилий, его кожа и мышцы сопротивляются, но они поддаются, когда он упирается в входную дверь и тянется ко мне, одной рукой впиваясь в мой бок, когда мы опускаемся на пол.

Я смутно понимаю, что это означает, что в другой руке у него все еще может быть пистолет, но я не могу думать ни о чем, кроме того, как чертовски приятно это делать. Избавиться от еще одного демона, который разрушил мой мир. Мир моего мужа. Джеремайи. Моего брата.

Я пытаюсь вытащить нож, моргая от вида крови, от того, что мое тело прижато к его голому телу, и мне хочется блевать, но как только я собираюсь выдернуть его, я чувствую что-то теплое у себя под животом.

Под моей футболкой.

Другая рука Мэддокса все еще на моей талии, и я чувствую запах его пота. Слышу его смех в груди, одна рука все еще над сердцем, другая сжимает нож.

Но я застыла.

Прислонившись к нему, кровь сочится по лезвию, я заставляю себя поднять глаза. Встретить его взгляд.

Но когда его рука обхватывает мою руку, ствол пистолета упирается мне в живот, я не могу пошевелиться.

Позади себя я ничего не слышу.

Ничего не чувствую.

Там только я и Мэддокс, запертые в каком-то больном противостоянии, слишком близко друг к другу. Так близко, что мне хочется блевать.

Его губы кривятся в усмешке, и я думаю о том, как сильно его глаза похожи на глаза Маверика, может, и волосы тоже, но больше ничто в моем брате не напоминает мне этого больного ублюдка.

Я также замечаю, что его кожа бледнеет.

Болезненная.

Я нанесла удар не рядом с его сердцем, не с той стороны, но это все равно его задевает. Несмотря на это, я знаю, что не нужно много усилий, чтобы нажать на чертов курок.

Мое горло словно сжимается, когда его пальцы впиваются в мою талию.

— Ты гребаная сука, — говорит он, и я слышу, как скрипит пол позади меня. Его глаза проносятся мимо меня, сужаясь в щелки. — Не надо. Я думаю, мы все уже знаем, что в моих интересах, чтобы Сид Рейн была мертва и похоронена. Если ты будешь продолжать подходить, ты только дашь мне больше стимулов избавить ее от страданий.

— Как ты мог? — спрашиваю я его, отвлекая внимание от того, кто движется у меня за спиной.

Он, кажется, сильнее прижимается к двери, и я сдвигаюсь вместе с ним, пистолет теплеет на моей коже, прямо над J, вырезанным на моей плоти.

Что-то похожее на печаль сменяет мой гнев, адреналин покидает мое тело, оставляя после себя глубокую сердечную боль.

Было бы здорово

иметь родителей, которым не все равно. Было бы здорово узнать, что значит любить. По-настоящему любить. Я не жалею о том, что сделала, о том, кто я есть. Но та безопасность, которую некоторые люди чувствуют в объятиях своих родителей? Я думаю, это было бы очень хорошо.

Я, Джеремайя, Люцифер? Мы не получили этого. Мы никогда не получали ничего из этого.

— Как ты, блядь, мог? — спрашиваю я его снова, моя хватка на ноже вспотела, сердце колотится в груди.

Мэддокс просто смотрит на меня, его губы тоже побледнели.

— Ты просто сдал меня? — спрашиваю я его, мой голос срывается. — Ты отдал меня, и ты позволил им… — я делаю дрожащий вдох. — Ты позволил им держать Джеремайю в этой… этой гребаной клетке? — я ищу в его глазах хоть какой-то признак сожаления. Раскаяния.

И мне кажется, я вижу это.

Его черты лица как будто смягчаются, брови приподняты, рот нахмурен, а не усмехается. Его хватка не ослабевает, и пистолет по-прежнему прижат к моему животу, но кажется, что он… ломается.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? — тихо шепчу я, потому что я должна знать. Прежде чем один из нас умрет, я должна знать, если вся та боль, которую он причинил мне, причинил Джеремайи… все во имя какого-то педофильского кольца для культа со слишком большой гребаной властью, который все еще чувствует необходимость развращать единственных людей, которые не могут сопротивляться, я должна знать, если он когда-нибудь плохо спал из-за этого. Из-за меня. Джеремайя. — Тебе когда-нибудь хотелось вернуть все назад? — он долго смотрит на меня.

Мне кажется, я знаю ответ по его затравленному взгляду. Держа руку на его руке, а другую — на ноже, все еще по рукоять в его груди, так близко к нему, я задаюсь вопросом о его собственной жизни. Кто создал его? Был ли он так же плох, как тот, кто создал меня? Так же плох, как он? Хуже? С чего все началось? Всегда ли они хотели быть монстрами или когда-то давно хотели изменить мир? Когда власть портится? Это происходит с самого начала, или же она разлагается, как медленно действующий яд?

Как она разрушает?

Когда?

Все эти вопросы проносятся в моей голове, и я ни на секунду не замечаю, что он убрал пистолет от моего живота. Не замечаю, пока он не подносит его к своей голове и не нажимает на курок.

Я отпрыгиваю от него, крик вырывается из моего горла, когда я отворачиваюсь, теплые капли крови на моем лице и шее, нож, оставленный в его груди.

Спазмы в животе усиливаются, боль такая же сильная, как и боль в голове, в груди, когда я пытаюсь перевести дыхание. Руки обхватывают меня, и я вдыхаю хвою и никотин, моя грудь вздымается от сухих рыданий, которые выходят не более чем вздохи. Никаких слез, потому что я вне их.