Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Нет.

Я пытаюсь обойти Джеремайю, но он чувствует это, смещается вместе со мной, протягивая руки, чтобы не дать мне обойти его.

Мэддокс и Люцифер вступают в противостояние, но пистолет слишком близко к гребаной голове моего мужа.

Затем Люцифер двигается, вставая прямо передо мной и Джеремией.

Защищая нас обоих.

Мэддокс смеется.

— Ты — маленькое дерьмо, ты знаешь это? — холодно спрашивает он Люцифера, его брови сведены, но на его лице — маниакальная улыбка, полная

жестких граней, как у моего брата. — Неуважительное дерьмо. Твоя мнимая власть вскружила тебе голову, Люцифер, — он подходит еще ближе, и Люцифер не отступает.

Пистолет в нескольких дюймах от его головы, и у меня сводит живот, но я словно застыла. Позади Джеремайи, нож в руке, я не могу пошевелиться.

— Но не ты всем заправляшь. Это делаем мы, — в конце Мэддокс подбирает слова, как будто он… счастлив, что наконец-то поставил Люцифера на место. Чертовски счастлив. — А ты? — он улыбается, делает еще один шаг, мышцы на его плечах напрягаются, когда он поднимает другую руку, чтобы помочь ему прицелиться, но ему не нужно целиться.

Ствол пистолета упирается в голову Люцифера.

Я не думаю.

Я пытаюсь увернуться от Джеремайи, но он крутится вокруг меня, хватая меня за руки, и его зеленые глаза встречаются с моими.

Мне все равно.

Я поднимаю нож и провожу им по его голой руке, под черным рукавом футболки.

— Отпусти меня.

Он улыбается мне, его пальцы крепче сжимаются вокруг моих рук. Он смотрит на нож на своей коже.

— Ты бы выбрала его вместо меня? — холодно спрашивает он, его голос низкий.

— Ты убил моего лучшего друга, — говорит Мэддокс. — Ты убил своего собственного отца, Люцифер.

Исчез маниакальный кайф от его слов. Теперь он в ярости, задыхаясь от горя по человеку, который продал меня, чтобы меня использовали как ребенка. Продал Джеремайю, чтобы он был заперт в клетке, заперт в подвале, как грязный, нежелательный секрет.

Я пытаюсь вырваться из хватки Джеремайи, но это невозможно.

— В тот день, когда ты родился, я был там.

Я прекращаю попытки бороться с Джеремаей, вместо этого я замираю в его объятиях, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Мэддокса.

Люцифер держит кулаки за бока, его челюсть сжата, когда он смотрит на Мэддокса.

— Я был там с твоим отцом, прямо возле родильного зала. Твоя мать не хотела никаких наркотиков. Она хотела почувствовать, как ты разрушаешь ее.

Мой желудок сокращается, и хватка Джеремайи ослабевает, когда он тоже поворачивается, отпускает одну руку и встает рядом со мной, держась за другую.

— Но мы не могли быть там для этого, конечно, — Мэддокс выглядит отталкивающим от этой идеи. Я думаю о том, как он лежит на мне сверху на том диване, накрыв мое лицо тканью. Я вспоминаю его слова, сказанные мне на ухо. Как Люцифер никогда не смог бы заполучить меня. Он морщит нос, его бровь тоже нахмуривается. — Твой отец не хотел смотреть, как киску

его жены разрывает на части гребаный ребенок.

Ноздри Люцифера раздуваются, и я слышу, как мой пульс бьется в голове. Я сжимаю нож так крепко, что у меня болят пальцы.

— Он настаивал на кесаревом сечении. Но твоя мама… — Мэддокс закатывает глаза, но потом смотрит на меня из-за спины Люцифера.

Мой позвоночник напрягается, когда его холодные голубые глаза смотрят на меня с отвращением. Мой гребаный отец.

— Твоя мама была очень похожа на нее, — говорит он, и у меня пересыхает во рту, а пальцы Джеремайи впиваются в мою руку.

— Мэддокс, — говорит он, его голос чуть больше, чем рык, — почему бы тебе не заткнуться на хрен?

Но он не заткнулся.

Он продолжает говорить, его глаза не отрываются от меня, пистолет по-прежнему приставлен к виску моего мужа.

Мне плохо.

У меня болит живот.

Это похоже на спазм.

— Упрямая, неуважительная. Полная сука, — он выплевывает это слово, глядя на меня. — Ты не моя дочь, — наконец обращается он ко мне. — Любая моя дочь научилась бы быть чертовски послушной…

— Да? — тихо спрашиваю я.

Люцифер поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня через плечо, и я вижу под верхним светом комнаты, что его глаза блестят от непролитых слез.

Я игнорирую его, удерживая взгляд отца.

— Так вот почему ни одна из твоих дочерей тебя на дух не переносит? Забудь обо мне. Я могу быть маленькой шлюшкой, которую ты никогда не хотел, — я сглатываю комок в горле, вспоминая имена, которыми они меня называли. О мужчинах, которым отец продал меня.

Джеремайя подходит ближе ко мне, но не говорит ни слова.

— А как же Бруклин? Думаешь, она когда-нибудь захочет увидеть тебя снова? А как насчет Маверика? — я делаю шаг вперед, и Джеремайя делает шаг за мной, не опуская моей руки.

Моя ладонь вспотела, но я крепче сжимаю нож. Такое ощущение, что последние двадцать лет ярости бурлят у меня под кожей, и теперь я вижу человека, на которого могу выместить все это. Он прямо передо мной. Он угрожает моему гребаному мужу.

Я хочу убить его.

— Маверик, блядь, ненавидит тебя, — говорю я ему, копая чуть глубже, потому что знаю, что 6 не насрать только на своих сыновей. — Он тебя терпеть не может. Твоя жена тебя не выносит. Кто ты такой, Мэддокс? Кто ты, блядь, под всем этим гневом? — я наконец-то позволяю своим глазам пробежаться по его телу, по всему.

Когда я поднимаю взгляд обратно, он вскидывает бровь.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — его голос шепот. — Ты привыкла вставать на колени перед своими гребаными родственниками, — его челюсть дергается, — почему бы тебе не прийти сюда и не сделать единственную гребаную вещь, на которую ты можешь быть годна…