Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Она сказала, что столкнулась с чем-то. Я знал, что это, скорее всего, неправда, но я пропустил это мимо ушей.

— Да, — Николас смеется, но в этом нет юмора, когда он делает шаг назад от моего стола. — Ты хочешь владеть ею, да?

Я сжимаю пальцы в кулаки, не обращая внимания на дрожь в левой руке. Игнорирую звуки ее криков в моих ушах.

Игнорирую мысли о том, что они делают с ней прямо сейчас.

— Но хочешь ли ты пройти через труд, необходимый для того, чтобы полюбить ее?

— Я люблю ее, — я бы подумал, что это уже очевидно.

— Итак,

каков твой план? — снова спрашивает он, пожимая плечами и засовывая руки в карманы. — Почему ты ждешь? Тебе не нужно, чтобы они были в одном месте. Ты можешь забирать их одного за другим, а пока ты собираешься перебрать все миллионы, которые заработаешь? — он кивает головой в сторону бумаг, которые я перелистывал. — Тела, которые ты, блядь, собираешься бросить? Почему ты ждешь возвращения любимой девушки?

На этом я могу только уставиться на него. Он действительно настолько глуп? Он действительно думает, что у меня нет плана?

Он выдыхает, сворачивая шею.

— Знаешь, раньше я нормально относился к Игнис, но теперь уже нет. Не с тем дерьмом, которое происходит, и которое мы не можем учесть.

— Возможно, это один из их собственных, пытающийся разжечь огонь изнутри, чтобы отвлечь от другого отвратительного дерьма, которое они творят, Николас.

— Кто-то преследовал Сид по лесу, а тебе похуй? Кто-то отправил сообщение с ее фотографиями на коленях гребаного трупа, — парирует он.

От мыслей об этом моя кровь закипает. О звонке Элайджи, его угрозах убить ее. Но именно поэтому я думаю, что это может быть он. Он просто хочет начать войну. Хочет, чтобы я слишком остро отреагировал, сорвал свой удар. Поэтому вместо ответа я просто смотрю на Николаса, ожидая, пока он скажет что-нибудь, что не будет пустой тратой моего гребаного времени.

— Ты невероятный, — он качает головой, и я бы хотел, чтобы эти слова меня не трогали, но, учитывая, что Николас единственный человек в моей жизни, кроме Сид, который хоть как-то похож на друга, это так. — Кто-то перерезал горло Синди. Тебя это не беспокоит?

Нет, не беспокоит. Многие люди, которые работают на меня, погибают. Так уж сложилось.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Николас? Допросить всех в клубе? Прорваться через охрану Элайджи, рискуя получить пулю в спину, чтобы я мог спросить, ходил ли он на цыпочках по лесу, чтобы сделать снимки? Ее здесь даже нет. Какая на хрен разница, кто был в лесу? — я кусаю внутреннюю сторону щеки, качаю головой. — Ты сказал, что все равно был крыше чертового клуба.

— Они утверждают, что ничего не видели, но кто-то отключил наши камеры. Кто-то знает, что, блядь, они делают. У кого-то были фотографии Сид.

Как будто я не помню.

— И кто-то похитил жену Элайджи Ван Дамма.

Я вскидываю бровь, для меня это новость, но я не совсем удивлен.

— Когда ты это узнал? — это довольно смело. Пойти прямо на гребаного Доминуса. Ненавижу их бредни. Их латынь. Я, блядь, ненавижу все это. Всех их. Всё и всех, кто с ними связан. Но это… это новость.

— Вчера, — признается Николас. — Полицейские отчеты. Запечатанные, конечно, поскольку они упирались, когда получили то, что хотели.

Я знаю, что он имеет в

виду 6 и гребаный Несвятых. Не полицию. У полиции не было бы ни единого гребаного шанса, если бы они пытались не пустить нас в свои дела. Я бы поджег весь их участок и танцевал в этом гребаном пламени, если бы они попытались это сделать.

— Есть зацепки?

Брови Николаса высоко поднялись на его голове.

— Нет, но не нужно быть идиотом, чтобы понять, что это, скорее всего, один и тот же человек, трахающий всех нас.

— Нет никаких нас, Николас, — резко говорю я, моя кожа покрывается мурашками при мысли об этом. — И поверь мне, я обеспокоен. Но по порядку. Великие вещи приходят к тем, кто приходит, как кувалда, и разрушает все на своем пути, пока никто не видит их приближения.

Николас смотрит на меня, на его лице написано замешательство.

— Ты можешь объяснить, какого хрена ты только что сказал?

Я закатываю глаза и принимаюсь за работу по закатыванию рукавов рубашки. — Нет. Сейчас мне нужно, чтобы ты проследил за Элизабет и Мэддоксом Астором и не отпускал их. Я не хочу, чтобы они выходили из этого дома в гребаный продуктовый магазин без нашего ведома.

— Не думаешь ли ты, что нам стоит поработать над тем, чтобы заполучить Сид…

Я заканчиваю рукава, опускаю руки, засовываю их в карманы.

— Да.

В эту ночь, когда она не спит в коридоре рядом со мной, когда я ворочаюсь и надеюсь на Сатану, что делаю все правильно, мне снится совсем другой человек.

Я полюбил темноту.

Это значит, что их нет рядом со мной.

Я один, мне холодно, я голоден, но… они не могут причинить мне вреда в темноте.

Когда свет льется по лестнице от двери в подвал, я задыхаюсь. Я сжимаюсь от страха, сворачиваюсь в клубок, прижимаюсь больной спиной к стальным прутьям клетки. Слишком маленькая, чтобы я мог стоять. Слишком маленькая, чтобы лежать.

Я прихожу сюда уже много лет, несколько дней подряд. Иногда всего на несколько часов. Если мне действительно повезет, если я скажу все правильные вещи, если я произнесу латинские слова, встану на колени и пообещаю Сатане, что мне будет лучше, если я сделаю все это правильно, то это займет всего несколько минут.

Если я делаю это неправильно…

Я здесь дольше.

Думаю, это самое долгое. Это похоже на вечность.

А в последнее время, с приближением моего семнадцатого дня рождения, меня стали бросать сюда чаще.

Я — святой.

Избранный.

Больше не Джейми, имя, с которым я родился. С тех пор как Форги стали моими родителями — это слово оставляет неприятный привкус в моем сухом, потрескавшемся рту — я переродился.