Прощай, Бобров
Шрифт:
– Вы что?! Что вы делаете?! – в ужасе крикнула она и попыталась соскочить с кровати. Ей это не удалось, потому что он расставил свои толстые руки, а ей только оставалось прижаться к стене. Она притёрлась вплотную к висевшему на стене ковру, подогнув под себя ноги, попыталась дотянуться хотя бы до ночника. Но он, молча преграждал ей путь всякий раз, словно играл с ней в детскую игру «ловитки». Но самое странное для неё было то, что он всё время молчал, он не проронил ни слова, и это её даже немного успокоило. Она подумала о том, что может быть, он просто лунатик, гуляет по ночам и не знает, что делает. Но он, конечно, был не лунатиком и прекрасно знал, что делает. Стоило ей немного расслабиться, как он снова стал расстёгивать рубашку. Она при этом продолжала с ужасом наблюдать за его действиями.
– Щас, щас…– вдруг неожиданно заговорил он, откинув брюки в сторону. Моментально запахло старыми носками и потом. Ей стало неприятно, её чуть не вырвало.
– Что, что вы делаете?! Вы совсем с ума сошли! – заорала она, но на него это не произвело никакого впечатления. В порванной старой, спортивной майке, с большой буквой «Д» посередине и в неуклюжих семейных трусах он полез на неё. Она сопротивлялась, как могла, но силы были слишком не равны. Одной рукой он крепко обхватил её за пояс, а другой раздевал. Из всех сил она била его кулаками, кричала, кусалась, но он только крепче сжимал её, да так, что ей стало не хватать воздуха. Не прошло и минуты, как она осталась в постели в одних трусиках. То, что он не мог снять, он просто рвал. На мгновенье ей всё же удалось изловчиться и освободиться от него. Она опять прижалась в стене, с такой силой, словно старалась протиснуться внутрь. Они оба, молча и тяжело дыша, уставились друг на друга.
Так, держась за стену, она встала на ноги, на всякий случай заранее прицеливаясь правой ногой в его бычий лоб. Он же потерял полный контроль над собой и вёл себя как настоящее животное. Стоя на коленях, он руками упёрся о край кровати и в упор наблюдал за ней, время от времени проглатывая слюну.
– Что вам надо? – в сотый раз спросила он. – Не трогайте меня, я вас прошу…я маме скажу, – попыталась хоть как-то уговорить его Лена, но всё было бесполезно.– Предупреждаю вас, что я буду кричать! А-а-а…– заорала она, но кто мог её услышать. Дом их стоял на отшибе, а всё ещё продолжавшаяся гроза уверенно заглушала всё вокруг. В темноте Григорий Евдокимович казался ей настоящим монстром, и она решила, что главное – это включить свет. Она почти прыгнула с кровати, нажала на кнопку выключателя и бросилась к дверям. Свет словно взбесил его, он схватил первый попавший под руку предмет, а им оказался стул и запустил его в люстру. Снова стало темно, и он настиг её у самой двери. Крепко обхватив её руками, он отдёрнул её от дверной ручки и потащил на постель. Одной рукой он легко разорвал её трусики и уложил на спину. Она плакала, сжав ноги, изворачивалась, как могла, но когда он всей своей тяжестью лёг на неё, то она сразу потеряла все свои силы, всю способность сопротивляться. В нём было пудов шесть – семь, не меньше. Головой он прижался к её грудям, а руками резко раздвинул ноги. Она ещё раз попробовала всё-таки сопротивляться, выворачивая ему уши, дёргая за волосы. Тогда он на мгновение остановился, освободил свою руку и влепил ей звонкую пощёчину. Это её задавило окончательно, она откинулась на спину, и ей показалось, что она теряет сознание. Со знанием дела Григорий Евдокимович спокойно раздвинул ей ноги и снова лёг на неё. Ей стало больно, она почувствовала что-то горячее и большое в животе и полностью отключилась.
Через несколько минут он слез с неё, довольный и умиротворённый. Он подошёл к столу, налил себе молока из пакета и залпом, опорожнив кружку, громко отрыгнул. Потом сел на стул, стал гладить себя по животу и наблюдать за ней.
– Ты это…того, язык попридержи. Так-то оно и для тебя лучше будет, будет. Обижать я тебя не буду, если будешь послушной, поняла? Вот так вот, я давно тебя приметил, красивая ты, красивая…Ты что думаешь, что я не знаю про твои похождения в школе, – он опять отрыгнул, – я всё знаю, служба у меня такая, и про твоего директора, и про твоего режиссёра. Ты мамке-то не говори, да это и не в твоих
А сам он, тем временем, снял с себя майку и принялся ею вытираться. Лена тяжело поднялась с постели и медленно вышла из комнаты. Сил не было даже думать о побеге. Помывшись, она накинула на плечи халат матери и вернулась обратно. Он всё ещё продолжал голым сидеть за столом.
– Куда!? – крикнул он ей, всё это время пристально сопровождая её взглядом.
– Я устала и хочу спать.
– Ко мне! Ко мне, я сказал! – заорал он. Она его испугалась, стала неуверенно приближаться к нему. Шаг за шагом, другого выхода просто не было.
– Ближе, я сказал ближе…
Она подошла к нему почти вплотную и с ужасом чувствовала его возбуждение и силу. Он снял с неё халат и начал поглаживать её груди, прошёлся ладонями по бёдрам. Глаза его блестели, а от рук шёл сильный жар.
– Я хочу спать,– недовольно сказала она, – я больше не могу.
– Заткнись! Я тебе не твой педик – директор. Отныне ты будешь мочь столько, сколько я буду хотеть. Поняла? Иди в постель!
Немного успокоился Григорий Евдокимович только после третьего раза. Он устал, и усталость разморила его, да так, что он снова заснул, как сурок.
Твёрдо убедившись, что он крепко спит, Лена слезла с кровати, тщательно помылась, быстро накинула на себя свитер, натянула брюки, вытащила из шкафа куртку-ветровку и обулась в кроссовки. Всё это она проделывала тихо и осторожно. Она решила бежать из дома.
Она нашла в комоде свои документы и деньги, которые мать берегла на чёрный день. Григорий Евдокимович всё также храпел. Она наспех побросала самое необходимое в дорожную сумку. Потом выглянула в окно. Светало. Пешком, напрямик через лес до станции можно было добраться за два часа.
Убедившись ещё раз в том, что она не забыла деньги и документы, она медленно, почти на цыпочках пошла к двери. Дверь, которая вела в сени, сильно скрипела. Она стала очень осторожно открывать её.
– Стоять! – громко раздалось сзади. Ей показалось, что разорвалась бомба, грохнул гром, она даже ощутила жар на спине от его крика. Сердце бросилось в пятки. Теперь всё её спасение было только в бегстве. Она резко рванула дверь на себя, выскочила в сени и закрыла дверь за собой на засов. Она уже слышала его шаги, но была уверенна, что успеет выбежать на улицу. Навряд ли он станет её преследовать, голым.
И тут ужас и отчаяние охватили её, она поняла, почему он не торопится. Петли входной двери были защёлкнуты хромированными наручниками. Он оказался предусмотрительным. А окон в сенях не было, как и выхода на крышу. В комнате, с той стороны дверей раздался сильный хохот. В отчаянии она села на стоящий в углу мешок картошки и заплакала. Она была в ловушке. И тут раздался сильный грохот от удара в дверь ногой. Он принялся ломать дверь комнаты.
– Открой, немедленно открой,…слышишь, немедленно! Я всё равно вышибу эту дверь, тебе не убежать от меня…открой, сука!
Она в этом не сомневалась, дверь была хилая, со старыми прогнившими петлями и три или четыре мощных удара подпишут ей приговор. И тут взгляд её упал на вешалку. Там, в гордом одиночестве висела кожаная куртка начальника милиции. Он оставил её здесь, когда пришёл в дом вчера вечером. До конца она ещё не понимала, что же ей пришло в голову, но тут раздался ещё один удар по двери и та чуть не треснула. Она бросилась к вешалке и сорвала с неё куртку. По глухому звуку она поняла, что в куртке есть то, что ей может сейчас пригодиться. Выбора и времени больше не было. Так и есть. Во внутреннем кармане куртки лежал пистолет. Она решительно вытащила его и сразу ощутила себя сильной. Лихорадочно она припоминала, как можно правильно воспользоваться им, она вспоминала фильмы, где стреляют, книги. На дверь обрушился ещё один мощный удар, сопровождаемый изощрёнными матерными ругательствами. Она увидела чёрную блестящую пластинку сбоку и сообразила, что это предохранитель. Щёлкнув им почти интуитивно, она опустила предохранитель вниз. Ещё удар по двери и верхняя петля почти выскочила, угол двери скосился в сени. Ещё пару ударов и всё, ждать дальше было опасно. Ещё немного и дверь рухнет. Она была обречена.