Прощай, Бобров
Шрифт:
– Даже не подумаю, – фыркнул Северцев. – И насчёт выбора, и насчёт судьбы, и насчёт плодов. Особенно, насчёт плодов. Ты прав, Бобров, но знаешь, когда человек долго работает в одной сфере, то он становится профессионалом, ну вот как у меня, например. А у каждой профессии есть свои особенности или как сейчас говорят, заморочки. Знаешь, какая особенность в нашей профессии? Не надо, не отгадывай, это не загадка. Когда в тебя очень часто стреляют, куда-то исчезает чувство страха, оно у меня полностью отрафированно. Смерть на нашей работе, Бобров, это очень естественно. И ты хорошо определил это. Плоды! Это как неизбежный профессиональный риск. Я не боюсь смерти, но поверь мне – это не бахвальство. Я просто, страшно сказать, привык к ней, я привык к её постоянному присутствию, к тому, что она постоянно крутится где-то рядом. Иногда я её почти ощущаю, я даже знаю, как она выглядит, как она пахнет.
Мы постоянно кого-то хороним на службе, кого-то из коллег…оперов, следователей, постовых, участковых…и мы к этому привыкли, к смерти привыкли. Это стало неизбежным, как развод караула в армии и даже не знаю, что в этом больше – хорошего или плохого. Но ведь врач-хирург, который лет двадцать режет людей, наверняка теряет чувство сострадания. Разве это не так? Это ведь тоже плоды его деятельности..
Двадцать два года я работаю в органах, армия, училище, оперативная работа, сыск, прокуратура…я прошёл почти всё. И нельзя сказать, что я обделён вниманием государства. Но что я могу вспомнить о своей жизни, обо всех этих прошедших годах. Что?! Всё, что связано с самыми низменными и грязными человеческими пороками, грабежи, убийства, насилие, потом опять насилие, грабежи, убийства. Это ведь тоже плоды моего выбора. Поверь, я не жалуюсь и причин раскаиваться в своём выборе, у меня нет. Это не так, далеко не так, но иногда всё-таки хочется самому пустить пулю или в какого – нибудь подонка, или в лоб себе! Так всё это надоедает! Конца не видно, понимаешь, не видно, его просто нет! Любая работа предполагает хоть какие-то результаты, но только не у нас. Наоборот, с каждым днём этой мрази всё больше и больше, она становится всё изощрённее. Но даже это не является безнадёжным, с этим можно бороться и довольно успешно. Пугает совсем другое. Деньги, преступность и власть начинают объединяться. Предательство начинают называть просто – бизнесом.
Ты помнишь наш вчерашний ужин? Ведь и номер моего служебного телефона, и место моего нахождения – это оперативная информация. Я всегда заранее сообщаю, где я буду. И если бандиты с такой лёгкостью оперируют этими данными, то я уже не знаю, что будет дальше. И подрыв автомобиля, и нападение с применением огнестрельного оружия на сотрудника правоохранительных органов – это подготовленные операции, для их осуществления нужно время и самое главное – нужна информация о передвижении объекта. Какой смысл бороться с преступностью, если сдают свои, с кем бороться, когда вокруг тебя все преступники?! Кому верить?
Вся организованная преступность пользуется поддержкой высокопоставленных чиновников, элитой отечественной науки и культуры, духовенства. Мы просто боремся с ветряными мельницами, ведь всё как на ладони, особенно в небольших городах. Иногда кажется, что и ума большого не надо, иди и бери. Все всё знают, все! И тут включается так называемая юриспруденция, откормленные адвокаты из Москвы, которые сами являются частью криминала, с пеной на губах начинают рассуждать о презумпциях. Поймаешь курьера с чемоданом героина и не знаешь, радоваться или нет. Что будет в конце, может так случится, что докажут, что это твой чемодан. А курьер не дурак, он обучен. Поставит чемодан перед нашим носом и смеётся – не моё! Снимет перчатки и говорит, с неба упало! Докажите! И вот начинаешь доказывать. Опера превращаются в кинооператоров, режиссёров и даже актёров, километры плёнки надо перевести, снять целый фильм, чтобы доказать очевидное. Мелочь ловим, изоляторы переполнены, а отчёты контролируют их руководители или покровители. Я даже не знаю, как это назвать? То, что в молодости казалось борьбой за светлые идеалы, превратилось сейчас в какую-то безнадежную рутину.
– Ты слишком не переживай, Сергей, – заявил о себе молчавший доселе Бобров и сочувственно продолжил, – вероятно, это биологический процесс, даже немного объективный, что ли. Я думаю, что ты здесь бессилен, мы все бессильны. Деньги, полковник, и не такое могут. Со временем всё, что казалось светлыми идеалами, как ты это назвал, оказывается обыкновенным, даже несколько обыденным. Привычка, неизменность происходящего вокруг, затупляет чувства и человек привыкает, к грязи тоже, к сожалению. И не всегда хватает сил, душевных сил бороться с тем, чему не видно конца и поверь, что это происходит не только у вас. Отсюда и конформизм – самое модное течение сейчас в Европе, да и во всём мире. Мы же ничего изменить не можем – зачем же с этим бороться. И это становится просто строкой в бюджете. Или как религия. Все знают, что бога нет, а вслух предпочитают не говорить об этом, поют псалмы, держат свечки, целуют иконы. Чего здесь больше никто не знает. Сплошной цинизм!
Страшно, конечно,
Вдруг Северцев насторожился и рукой сделал Боброву знак замолчать. Он встал из-за стола, тихо подошёл к окну и жестом подозвал Боброва.
– Смотри, Сева, ты ничего не замечаешь?
– Нет,– неуверенно ответил Бобров, – а что я должен был заметить?
– Плохой из тебя следопыт, как бы они не взорвали и твою тачку.
– Брось, с чего ты взял? Тебе показалось, она стоит на месте, мы бы услышали…
– Посмотри внимательно вокруг своей машины, следов как на выставочном салоне. А когда мы приехали, поляна была гладкая, как теннисный стол и нас с тобой только двое. Ты что, думаешь, здесь «Мерседес» не видели.
Словно в подтверждении к его подозрениям по снегу промелькнули три длинные и узкие тени. Северцев вытащил пистолет.
– Отойди от окна, Бобров. Кажется, к нам гости. Придется знакомиться.
Дождь почти перестал, рассвет приближался неумолимо. Лена Нечаева поспешила с дороги в лес, она понимала, что её не должны увидеть. Сумка была не тяжёлой, но кроссовки почти сразу намокли в высокой лесной траве, и идти было довольно трудно. Но страх гнал её все сильнее и всё дальше, она почти не чувствовала мокрых ног. Почти около трёх часов ей понадобилось, чтобы дотащиться-таки до железнодорожной станции. Всю дорогу она оборачивалась, ей всё время казалось, что за ней погоня, что её догоняют, каждый случайный звук казался ей топотом шагов или механическим дыханием автомобильного мотора.
Она посмотрела на часы ещё раз, в сотый или тысячный раз. Утро царствовало вовсю, было около восьми часов. Лена предположила, что у неё в запасе не более суток. Сегодня было воскресенье, навряд ли его будут искать. А мать приедет только завтра утром и тогда она обнаружит труп своего жениха. Надо было хоть какую-то записку оставить. Значит, необходимо было успеть за эти сутки убраться куда-нибудь подальше. Только вот куда?
Лена открыла свой кошелёк и пересчитала деньги. С дрожью представила, как будет ругаться мать, не найдя своих денег. Крупных купюр было немного, всего с мелочью набралось около пяти сотен рублей, сумма по тем временам немалая. Билет в кассе она решила не брать, а воспользоваться услугами проводника, здесь многие так передвигались. Так было дешевле и незаметнее. И хотя здесь, на этом маленьком вокзале вероятность того, что её кто-то узнает, была минимальной, она всё равно решила отсидеться в ожидании первого же поезда в небольшом орешнике у самого вокзала.
Она выбрала пень посуше, сняла с себя куртку и повесила её на дерево. Солнце уже начинало немного пригревать. Лена сняла кроссовки и повесила их посушить на острые концы веток. Босые ноги приятно нежились в мокрой и густой траве. Она села на пень, низко опустила голову и попыталась расслабиться. Очень хотелось спать, дремота почти овладела ею, но она старалась не закрывать глаза, боясь, что уснёт и проспит прибытие поезда.
Она хотела сосредоточиться, проанализировать ситуацию, но ничего не получалось. Мысли бегали в голове, как угорелые, набрасывались друг на друга. Конечно, она будет говорить, что защищалась, что не виновата и всё вышло случайно, но всё – равно – убить капитана милиции! Она понимала, что за это, так или иначе, придётся отвечать, рано или поздно. А может, надо было сразу в милицию пойти? Нет, нет, бежать, бежать!