Прощай, Бобров
Шрифт:
Третью годовщину своей свадьбы Бобровы встречали уже в собственном доме, в чистом и тихом пригороде французской столицы. Реорганизация государственных служб их пока не коснулась, но они уже многое предусмотрели. О возвращение в Россию пока не могло быть и речи. Если даже половина того, что показывали по телевизору или писали в газетах было правдой, то и этого уже хватало, чтобы сойти с ума в благополучной Франции. Да и не верилось, что там, на Родине, когда-нибудь всё образуется. Демократия, рынок, правовое общество…как-то все эти понятия не вязались по отношению к гигантской стране. Здесь, в Европе их Родина воспринималась как крупный мафиозный анклав и поэтому, когда Александр Иванович предложил им подумать о приобретении французского гражданства, то они особо не размышляли. Оба.
Со временем Сева и Наталья притёрлись друг к другу.
Бобров ещё написал несколько писем Марии, но ответа не получил и понял тогда, что она всё знает и никогда не простит его. Тогда же Сева написал большое и обстоятельное письмо матери, постарался объяснить ей всё произошедшее и предложил ей переехать жить к нему. Но, то ли предложение было неубедительным, то ли ещё что-то, но и она ему не ответила. Он продолжал ей аккуратно высылать содержание и, конечно, планировал поехать повидать мать. Но вскоре получил запечатанную телеграмму из Покровки.
«Алина Михайловна умерла. Больное сердце. Я её похоронила. Деньги больше присылать не надо. Мария».
Он никому не показал телеграмму. Заперся в офисе и просто просидел там один до утра. Сидел и смотрел в окно. Дома он появился только утром. Наталья не спала и ждала его. Но по его виду она поняла, что случилось что-то очень неприятное. Она ничего не спросила, но он ей просто дал телеграмму. Она развернула бумагу, быстро пробежала глазами текст и сочувственным голосом сказала
– Какое горе, Сева. Но почему телеграмму дали так поздно, только после похорон…ты бы мог успеть…
– Вероятно, она не хотела, чтобы я приезжал. Впрочем, какое это уже имеет значение. Я немного отдохну и поеду в представительство. Сделай одолжение и не говори никому об этом.
После этого случая они больше никогда о доме не говорили.
В последнее время часто приезжал Александр Иванович. Только за последние полгода он наведывался в Париж в третий раз. Земля полна слухами и Бобров знал, что стул под тестем зашатался и, скорее всего, профессор готовил запасной аэродром. Прокофьев проводил многочасовые переговоры с бизнесменами, чувствовалось, что это не только правительственное задание. Во время его визитов дом Боброва превращался в этакий бизнес-центр, с утра – встречи, а по вечерам – дружеские приёмы или банкеты. В такие дни Наталья всё время была с отцом и помогала ему, выполняя функции переводчика, секретаря и помощника. Однако Бобров в этих мероприятиях почти не участвовал, к тому времени он официально уже не работал в российском представительстве. Сначала эта служба попала под реконструкцию и оптимизацию, поменяли всё, что можно было поменять. Сменилось почти всё руководство и когда представительство заработало вновь, то Бобров туда уже не вернулся. Впрочем, никто его туда уже не звал. Некоторое время назад, благодаря своим нешуточным связям, он получил французское гражданство и уже занимался частным бизнесом. Наталья всё ещё трудилась в представительстве и стала одним из самых опытных и способных менеджеров.
Наталья любила Боброва. Он был красивым парнем. Выгодно выделялся своей внешностью, манерами, был достаточно умён, очень легко и естественно входил в любую компанию. Она поражалась иногда, ведь даже не поверишь, что этот парень из провинции, а его мать простая больничная санитарка. Но ей льстило иметь такого мужа. Конечно, Наталья могла бы выйти замуж и не за Боброва, но быть женой Боброва ей очень нравилось. Что не говори, а муж есть муж, намного лучше, когда дома тебя ждёт приятный мужчина, а не развалившаяся образина.
Сева был немногословен, чистоплотен и аккуратен. Он отличался от всех мужчин, окружавших её, отличался в лучшую сторону, и она не могла этого не замечать. У него был хороший вкус, он легко и просто одевался, также был прост в быту и абсолютно не прихотлив и не капризен. Женщинам Бобров очень нравился, и не раз Наталье казалось, что у неё есть повод для ревности. В нём же самом, она этого чувства почти не замечала и иногда её это очень раздражало. За несколько лет совместной жизни их отношения стабилизировались и иногда, особенно ночью, ей казалось, что он её любит. Она понимала, что появилась в его жизни
Бобров был скромным человеком, иногда даже стеснительным. Она не могла не замечать этого, и это удивляло её, даже забавляло. Но потом стало нравиться. Краснеющий, стеснительный мужчина – это так невероятно, это такая редкость. Он никогда не интересовался её прошлым, детством, юностью. Он ни разу не спросил у неё о её отце, о матери и вообще, о жизни до него. Ни разу! Она была поражена, его всё это не интересовало или он делал вид, что ему всё равно. Несколько раз Наталья, почувствовав доверительные и тёплые отношения между ними, пыталась завести с ним искренний, семейный разговор, но он вежливо уходил в сторону. Ей очень нравилось, что свалившееся на него богатство не вскружило ему голову. Он практически не изменил своим привычкам, он даже не поменял свой автомобиль. И ещё Бобров никогда не лез в её дела, он ими даже не интересовался. Скажешь – кивнёт головой, а сам никогда не спросит. Подарки он делать не любил, но был не жадным и давал ей деньги на шпильки, не требуя отчёта. Почти никогда он не дарил ей цветы, разве только на дни рождения. И никогда не дарил красных роз, хотя прекрасно знал, что она обожает именно красные розы.
Когда они поженились, она думала, что рождение ребёнка укрепит их отношения, но забеременеть ей никак не удавалось. Попросить его сходить к врачу она боялась, она знала, что он не пойдёт, да и чувствовала, что дело не в нём, а в ней. Бобров был мистиком и как-то заявил ей, что это расплата за обман. Тогда это очень обидело её. Она хотела проконсультироваться у врача, но потом передумала, решив, что ещё есть время.
Как только отца назначили заместителем министра, то их благосостояние, на которое и так грех было жаловаться, резко пошло вверх. Но не могло не волновать чувство постоянной тревоги, неуверенности в будущем. Стабильности на родине тогда не было, Союз развалился как карточный домик, такая же участь нависла и над Россией. Имущество страны разбазаривалось почти в открытую, в том числе и за рубежом. Да и трудно было удержаться, когда мимо проносились огромные финансовые потоки, доступ к которым был не ограничен. Тогда многим показалось, что это и есть свобода. Новые властные структуры только-только начинали создаваться и пока ругались и стрелялись политики, укрепляла свою мощь теневая экономика, вовсю процветала коррупция. За мгновения создавались невероятные состояния, но в таком хаосе можно было не только взлететь, но и приложиться головой к плахе.
Александр Иванович Прокофьев был близок с дочерью, они доверяли друг другу. Она немало знала о его проблемах и о том, что он не держится в рамках. Впрочем, он и не смог бы, даже если сильно захотел. Его пост был лакомым кусочком, чтобы продержаться там, многим приходилось угождать, чем он непрестанно занимался. Но любой отказ превращал влиятельного просителя во врага, а это уже было чревато последствиями, особенно в тот нестабильный период. Политикам тогда нужны были деньги, много денег. Руководители государственных служб, не умеющие их зарабатывать, им были просто не нужны. Через дочь и зятя Прокофьев стремительно наращивал и свой капитал за границей. В каждый из своих приездов к дочери он думал о том, что может быть, ему придётся когда – нибудь здесь остаться. Но пока всё шло своим чередом, а для волнений особых причин не было.
Бобров ткнул пальцем кнопку приемника, и салон автомобиля наполнил прононс Патриции Каас. Сначала он обрадовался знакомой мелодии, потом вдруг понял, что думает о Франции, как о Родине. Но это было, конечно, не так. Родина была не там, а здесь, рядом. Вот она, за толстыми стёклами его дорогого автомобиля, немного непонятная, немного неухоженная, немного сонная и почти всегда холодная. Он посмотрел на часы. Было шесть часов утра, на улице появились первые редкие прохожие. Капризно урча на зимнюю погоду, хлопая карбюраторами, потянулись замороженные, все в снегу, автомобили. Снова пошёл снег. Сначала медленно, словно раздумывая, маленькие снежинки лениво опускались на землю, потом всё чаще и быстрее, чаще и быстрее.