Прощай, Бобров
Шрифт:
– Будешь, б…., за чужими бабами увиливать, Шекспир засратый…
Но тут у Лёшки пошла носом кровь. Директора вид крови немного привёл в себя, он испугался и отпустил Лёшу. Они оба стояли друг против друга, тяжело дыша и не глядя на противника. Слегка отдышавшись, директор снова уставился на голую Нечаеву. Надо было бежать или хотя бы одеться, подумала она про себя, но было уже поздно. Директор, бросив обессиленного режиссёра, переключился на неё и угрожающе стал подступать к ней. Теперь это было очень опасно. В его глазах появился нездоровый блеск, и она действительно испугалась. Осторожнее, прижимаясь к стенке, она медленно двинулась в сторону двери. Он стоял в центре маленькой комнаты, сопел, плевался на пол, но не спускал с неё пристального взгляда. Одной рукой он вытирал пот с лица, а другой
А Смирнов, тем временем, совсем потерял все силы. Он словно приклеился к стене и боялся оторваться от неё. Пригнувшись, он сплёвывал на пол кровавые комочки и весь дрожал.
– Стоять, сука…стоять…– прошипел директор, и Лена окончательно поняла, что единственное спасение от него – в бегстве. Одеться уже не удастся, но изловчившись, она изо всех сил оттолкнула его и стремглав выбежала из комнаты в тёмный коридор, успев на ходу схватить что-то из одежды. Директор удержался на ногах и, недолго думая, устремился за ней следом. Осторожно ковыляя, за ними двинулся и избитый режиссёр. Дорога по коридору была одна – через сцену актового зала на другую половину.
А в актовом зале играла музыка. Обычная эстрадная мелодия местной радиостанции. Первой на сцену актового зала выбежала полуголая Нечаева. Яркий свет рампы ослепил её, но увидев в зале людей и сообразив, что это гарантирует ей безопасность, она остановилась. Следом на сцену выскочил обалдевший окончательно директор школы в окровавленной рубашке, продолжая одной рукой придерживать спадающие брюки. Увидев незнакомых людей в зале, он замер в центре сцены. Их в зале не должно было быть. Несколько секунд он стоял, как вкопанный, а тут ещё приплёлся еле дышащий полуголый Смирнов. Он был весь в крови, но увидев людей, у него хватило ума завернуться за занавес, но со сцены он не ушёл. Около двадцати взрослых женщин и мужчин, расположившись в первом ряду дружно, молча, и с нескрываемым интересом рассматривали эту интереснейшую и невероятную сцену. И тут директор сорвался окончательно. Он потерял все ориентиры и набросился на присутствующих.
– Кто пустил!? А!? Б….! Что, другого места не нашли?! Кто пустил!?
Стоявшая ближе всех к сцене оказалась завучем по учебной части. Он её даже не узнал. А она в ужасе наблюдала за этой сценой и, не веря своим глазам, едва выговорила:
– Да вы что, Михаил Сергеевич…это же я – завуч школы,…что с вами? А это, вот, родительский комитет. Вас не было, вы болели, ваш кабинет закрыт, и мы решили здесь, в актовом зале. Я и не думала, что вы здесь, мы уже хотели уходить. Думали, что там репетиция, какой-то шум, крики, мат.
В ту же ночь директор исчез из городка навсегда. Он был не местным, говорят, что он даже не забрал свои вещи. Лёшу Смирнова отвезли в больницу, два или три раза к нему туда приходили из милиции. Лена сидела дома безвылазно, запершись. Один раз с ней переговорила специально приехавшая дама из областного управления народного образования. Делу не дали ход, тихо и верно его благополучно замяли. Выйдя из больницы, Смирнов отбыл в неизвестном направлении. Он даже не стал искать встречи с ней. Народный театр в школе кончился.
Оставив Марию дома, Бобров немного бесцельно кружил по незнакомым улицам маленького города. В гостиницу ехать совсем не хотелось, не хотелось и спать. Ночь почти заканчивалась, наступало утро. Сначала он решил скоротать время в каком-нибудь ночном кафе, но таких он не обнаружил. И вообще, город был так себе, далеко не райский уголок. Тёмный, сумрачный, немного грязноватый, в таких хорошо снимать фильмы о послевоенном времени, никаких декораций не надо.
Бобров согрелся, озноб прошел, ветер за окном его машины уже совсем утих. Стало теплее, он остановил свою машину у высокого каменного парапета набережной. Вышел и сразу поднял воротник пальто. Потом вытащил длинную коричневую сигару, разжёг её и с наслаждением затянулся. Потом что-то вспомнил и улыбнулся. Сигара всегда была олицетворением американской буржуазии, – так говорила его учительница Юлия Петровна. « Империалисты всё время пьют и курят свои длинные коричневые сигары». Если верить ей, то значит, что он, Бобров, стал империалистом. Потому что, он пьяный и курит сигару. Вот бы она увидела своего
Река была небольшая, до другого берега было рукой подать. Ночью по городу погулял ветер, серый и грязный лёд был усыпан бытовым мусором. За кусочки полиэтиленовых пакетов с остатками еды, за пустые пластиковые бутылки вели ожесточённую борьбу жирные чёрные вороны. Зрелище явно не тянуло на эстетизм и Бобров, выкурив сигару, предпочёл вернуться в машину. Он только осознал, что ему здесь, на Родине, больше не к кому и не зачем идти. Открытие было не из приятных, и он ткнул пальцем кнопку радиоприёмника. Салон заполнил прононс Патриции Каас. Он обрадовался голосу знакомой певицы, потом вдруг понял, что думает о Франции как о Родине, скучает по ней.
Тогда Бобровы уже больше года как переехали из дипгородка на вольную жизнь в Париже. Ещё несколько лет тому назад никто не мог бы предположить, что произойдёт такое. Огромные изменения, происходящие в Советском Союзе и в Европе в конце двадцатого века, не могли не коснуться и их. Гигантский Союз, выстояв в неимоверных трудностях и войнах, не выдержал столкновений с простыми реальностями. Очень много людей захотели жить по – другому и они решили, что имеют право на выбор. Идеалистов становилось всё меньше, их место занимали реалисты-прагматики, которым не хотелось суровых будней. Резали по живому, грандиозные изменения в жизни миллионов простых людей сопровождались кровью, беспределом, казнокрадством, ложью. Огромную страну грабили открыто и беззастенчиво, ничего не боясь. Воровство и удаль слились воедино и стали признаком хорошего тона.
После назначения Александра Ивановича Прокофьева заместителем министра дела у четы Бобровых стремительно пошли в гору. Всеволоду Боброву стали доверять очень ответственные контракты, с его мнением считались, с ним советовались авторитетные торговые «акулы». Рынок распахнул двери России, десятки, сотни производителей, потребителей Запада и Востока стали искать коммерческие завязки на огромной территории. С другой стороны целая армия доморощенных бизнесменов, почуяв наживу, была не прочь занять свои ниши в Европе и Азии. И пока конгрессмены, сенаторы, депутаты придумывали новые законы, сколачивались огромные состояния, менялись правила, бизнес становился непредсказуемым. Кто, как и на чём заработал, уже не имело значения, вместе с экономическими правилами пересматривались и нравственные нормы. Во Франции весь этот новый денежно-товарный поток умело сконцентрировали в руках небольшой группы менеджеров, среди них была и чета Бобровых. Потекли огромные, часто неконтролируемые средства и непривыкшие к этому, вдруг с ужасом понимали, что сохранить деньги порой намного труднее, чем их заработать. И в этих случаях, без советов таких специалистов и знатоков рынка, как Наталья Прокофьева и Всеволод Бобров обойтись было трудно.
Чехарда с назначениями в России благополучно обходила стороной Прокофьева, он продолжал удерживать за собой пост одного из руководителей внешней торговли, хотя и менялось название службы. Дочери и зятю он оказывал большую поддержку, в некоторых операциях участвовал на правах партнёра. Система была не сложной, семейный бизнес Прокофьевых – Боброва был стар, как мир и назывался просто – использование административного ресурса в личных целях для обогащения. Требовалось совсем немного компетентности, немного коммуникабельности, немного аккуратности. Всего этого всем троим было не занимать. Француз, который искал связи в России и русский, который хотел завязаться во Франции так или иначе, на первых порах попадали в руки или Прокофьева в Москве или Боброва в Париже. Неинтересная мелочь спускалась вниз по инстанциям, а вот выгодные и крупные заказы обязательно проходили через посреднические фирмы-однодневки Натальи или Севы. Само собой, что они открывались на другие имена, поэтому придраться было практически невозможно. Лес, чёрные и цветные металлы, нефтепродукты, автомобили, моторы, косметика, продовольствие. И Прокофьев и Бобров умело играли на курсах, на ценах, на разнице. Клиентов они не подводили, репутация у них была хорошая, и поэтому работы всегда было много. Не прошло и года, как на счёту у Севы Боброва лежал его собственный миллион. Сколько было денег у Натальи, он не знал, а о состоянии Прокофьева можно было только догадываться.