Профессор
Шрифт:
— А почему тебе он так нравится? — парирует он вопросом, избегая прямого ответа. — Почему ты так отчаянно хочешь здесь быть?
Мои родители всегда говорили о Тэнглвуде с опаской и неодобрением — словно грех и порок большого города могут дотянуться до наших тихих, сельских ферм и заразить их.
На самом деле городу всегда было плевать на нас, он сиял своими огнями и возможностями, пока мы жили в своего рода тёмных веках, в мире, который давно ушёл вперёд.
Я хотела поступить в Тэнглвудский университет с тех пор, как впервые узнала о его существовании из старого
— Он символизирует для меня свободу, — говорю я просто, честно. — Свободу выбора, свободу стать кем-то, кем я хочу быть, а не кем меня хотят видеть.
Он медленно кивает, как будто понимает, о чём я.
— Для меня остальной мир, всё, что за пределами этого университета, символизирует то же самое, — признаётся он, и в его голосе звучит усталая горечь.
— Тогда зачем ты вернулся сюда? Зачем добровольно запер себя в этой… этой золотой клетке? — не сдаюсь я.
— Чтобы рискнуть всей своей карьерой, всей своей репутацией ради одной-единственной ночи с женщиной, достаточно молодой, чтобы быть моей дочерью, — отвечает он сухо, с горькой иронией. — Видимо, такова моя судьба.
Его сухой, самоуничижительный ответ щекочет во мне неожиданную, опасную веселость, и я чувствую, как углы моих губ дрогнули в попытке улыбнуться.
Это не должно быть смешно, мы оба в смертельной опасности, но что-то в том, чтобы быть с ним наедине в этом кабинете, с нашими общими секретами, висящими в воздухе между нами, заставляет меня чувствовать странную, необъяснимую близость — ещё большую близость, чем когда он был внутри меня той ночью в отеле.
— Я никому не скажу, — говорю я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю.
Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, а затем медленно кивает.
— Я тоже никому не скажу. Ни слова.
Волна облегчения, почти физическая, заполняет меня, разливается тёплой волной по жилам.
Катастрофа, казалось бы, предотвращена, если никто из нас не расскажет — никто не попадёт в беду, наши жизни останутся нетронутыми.
Слава богу, он больше не смотрит на меня с холодным подозрением, с обвинением в глазах, хотя и не выглядит утешённым или расслабленным — он всё ещё напряжён, как тетива лука, готовый выстрелить в любой момент.
— Тогда… это хорошо, да? Мы договорились? — спрашиваю я неуверенно, всё ещё не веря, что всё может разрешиться так просто.
— Хорошо? — это вызывает у него язвительный, короткий смешок. — Я бы не употребил это слово. Больно. Иронично. Может, даже трагично — учитывая, как сильно я хочу сорвать с тебя эти джинсы и трахнуть тебя прямо на этом столе, среди всех этих бумаг и книг, прямо сейчас.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Дополнительные баллы
Больно. Иронично. Может, даже трагично — учитывая, как сильно я хочу трахнуть
Его слова повисают в воздухе, густые, как мед, и такие же липкие, прилипающие к коже, к сознанию.
Моё тело отзывается на них мгновенно, почти рефлекторно — мышцы живота и бёдер напрягаются, словно готовясь принять его вес, принять вторжение, и это физическое ожидание настолько сильное, что от него перехватывает дыхание.
— Ты… правда хочешь этого? — вырывается у меня шёпот, и я ненавижу себя за эту надежду, звучащую в моём голосе.
— Конечно, не должен, — говорит он, и в его тоне слышится горькая ирония, адресованная самому себе. — Это последнее, что мне следовало бы делать, последнее, о чём мне следовало бы думать.
— Конечно, нет, — бормочу я в ответ, но уже вдыхаю его запах — смесь дорогого мыла, старой бумаги, мужского мускуса и того особого, едва уловимого аромата чистого возбуждения, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с ним.
— Мы оба прекрасно знаем, чем это кончится, если мы переступим черту снова, — продолжает он, и его слова звучат как приговор, но приговор, от которого нет желания апеллировать.
Позором для нас обоих, крахом карьеры, разрушением репутации, потерей всего, чего мы достигли.
— Предвидение не всегда дар, — повторяю я его же слова с лекции, и они звучат сейчас куда более лично, куда более страшно.
— Нет, не всегда, — соглашается он тихо, и его тупые, тёплые подушечки пальцев проводят по внутренней стороне моей руки, от запястья до локтя, поднимая мурашки и заставляя моё сердце бешено колотиться в груди.
Я содрогаюсь от этого прикосновения, и моё тело реагирует так, словно мы не посреди этого солидного, пахнущего пылью веков кабинета, где солнечные лучи играют в миллиардах пылинок, а снова в том роскошном люксе, под холодным лунным светом, льющимся сквозь огромные окна.
Оно теплеет, сжимается где-то в глубине, становится невероятно чувствительным, настроенным на малейшее его движение, на малейший намёк на прикосновение.
Тело будто отказывается понимать реальность, будто не знает, где мы находимся, и это ощущается как глубокая, личная измена — эта скрытая, неконтролируемая похоть, которая поднимается во мне, словно чёрная вода из глубинного источника.
Словно я уже не я, а кто-то другой, кто-то, кто способен на такое безумие.
Я с силой отталкиваюсь от стола, заставляя его сделать шаг назад, чтобы дать мне пространство, и сразу же, предательски, скучаю по его жару, по ощущению его сильного тела, прижимающего меня, по чувству безопасности и опасности одновременно.
Почему он так легко отпустил? Глупый вопрос — альтернативой была бы грубая сила, жестокость, а я не хочу, чтобы он брал меня силой… не так ли?
Возбуждённая, тёмная часть меня хочет именно этого — чтобы он держал меня, не давая вырваться, чтобы он заставил, чтобы мне не пришлось спорить с собой, не пришлось принимать это чудовищное решение, тогда я могла бы просто иметь его, отдаться, снять с себя всю ответственность.
Хорошая, правильная студентка ушла бы сейчас из кабинета, не оглядываясь.