Профессор
Шрифт:
— Жаль, что твоя уверенность не оправдалась, — говорю я, но мой голос уже стал всего лишь шёпотом, дыханием. Уже наполнен теплом, которого там быть не должно.
— Хочешь знать, что было самым худшим после той ночи? — спрашивает он, и его губы сейчас находятся в дюйме от моего уха, его дыхание обжигает кожу. — Я скучал по тебе. Обладать тобой, знать, как невероятно хорошо ты обхватываешь мой член, как сжимаешься вокруг него, как задыхаешься и извиваешься подо мной, как маленькая бесёнка, — всё это только разожгло во мне огонь сильнее. Я прожигал
— Возвращайся в «Крессиду», — удаётся мне выдавить, хотя сама мысль о том, что он выберет там кого-то другого, вызывает у меня приступ тошноты. — Найди себе другую девушку, раз тебе так нужно.
— Я не хочу другую, — говорит он просто, прямо. — Я хочу тебя. Только тебя.
Эти слова не должны заставлять моё сердце биться чаще, не должны заставлять меня вспыхивать от глупой, ненужной гордости, но, к сожалению, моё тело об этом не знает, оно реагирует вопреки всему.
— У тебя была своя забава, своё развлечение на одну ночь, — говорю я, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. — Всё кончено.
— Ты стонала для меня, кончала для меня, — напоминает он, и его голос звучит как угроза и обещание одновременно. — И я могу заставить это повториться. Сейчас. Здесь.
— Не можешь, — выдыхаю я — и не знаю, от шока ли это, или от нарастающего возбуждения, а может, от обоих чувств сразу, заключивших во мне какой-то нечестивый союз.
Он, конечно, немедленно доказывает обратное.
Доказывает это не действием, а всего лишь прикосновением губ ко лбу — простым, почти целомудренным движением, которое, тем не менее, посылает электрический разряд по всему моему позвоночнику, заставляет бёдра непроизвольно сжаться, и из моей груди вырывается тихий, прерывистый, совершенно предательский стон.
Его губы изгибаются в знающей, торжествующей улыбке.
— Вот моя девочка, — шепчет он, и эти слова звучат как обладание.
— Я не… твоя, — пытаюсь я возразить, но мои слова выходят смазанными, нечёткими — особенно когда его большая, тёплая ладонь ложится на внутреннюю сторону моего бедра, раздвигает мои ноги, и он становится между ними, прижимаясь всем телом.
Моё тело выгибается навстречу ему само, без моего разрешения — локти упираются в стол позади, чтобы удержать вес, и в этой позе я не могу защититься, не могу оттолкнуть его.
Он смотрит на моё тело, на моё лицо с чистым, ненасытным голодом, который я уже видела однажды, и который пугает и возбуждает одновременно.
— Знаешь, как невыносимо тяжело мне было стоять сегодня перед сотней человек, желая тебя, стоя для тебя? Мой кончик был весь скользкий от предэякулята только от одной мысли о тебе, о том, как ты кончала у меня на языке.
Где-то глубоко внутри, сквозь туман желания и страха, я нахожу остатки смелости, чтобы спросить:
— Насколько тяжело?
В ответ он лишь толкается между моих сведённых ног, давая мне почувствовать через слои одежды
— Если бы дело было только в твоём теле, в твоих прекрасных губах и этой шейке, которую так хочется закусить, — я бы, может, как-то пережил эту лекцию, — говорит он, и его голос хриплый от напряжения. — А потом ты заговорила. Сказала то, чего никто и никогда не говорил на бакалаврском курсе. Что-то свежее, интересное и такое чертовски умное, такое проницательное, что я едва не кончил прямо там, стоя перед всеми, просто от звука твоего голоса.
Это признание, такое неожиданное и прямое, заставляет меня захотеть поддразнить его, поиграть с огнём, в который мы оба уже бросаемся.
— У тебя что, фетиш на умных девочек, профессор? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит лёгкая, опасная насмешка.
— Чёрт возьми, да, — без колебаний признаётся он, и его рычащий голос звучит сладко по сравнению с прежним презрением. — И это настоящая, огромная проблема, понимаешь?
Мне хочется ещё этого — этого признания, этого взаимного влечения, кроме того, что он абсолютно прав, это катастрофическая проблема.
Мне нужен этот курс для диплома, мне придётся сидеть в той аудитории каждую неделю, весь семестр, под его пристальным, знающим взглядом.
Если он так беспокоился о шантаже — значит, он тоже не хочет, чтобы кто-либо узнал о нашей связи, значит, наш секрет в безопасности, мы оба заинтересованы в молчании.
Мы в безопасности, пока сохраняем дистанцию, пока не переступаем черту снова.
Пока он не смотрит на меня так, будто хочет сожрать живьём, и пока я не отвечаю ему тем же взглядом.
Но уже слишком поздно для таких мыслей, черта уже стёрта, стерлась в ту самую секунду, когда наши глаза встретились в аудитории.
Мне нужно как-то оттолкнуть его, вернуть контроль над ситуацией, потому что как преподаватель он обладает всей формальной властью здесь, но мне нужно что-то своё, немного рычага, немного… знания о нём.
И у меня оно есть, верно? Он сам, той ночью и сегодня, дал мне крошечные окошки в свой внутренний мир, в свои слабости.
Я злюсь на себя — за то, что позволила ему снова втянуть меня в этот танец, за то, что позволила затащить себя обратно в этот проклятый город в своей голове, где приходится постоянно притворяться, будто всё в порядке, будто я не хожу по минному полю, которое вот-вот взорвётся.
Я смотрю в его тёмные, бездонные глаза, дышу одним с ним воздухом, и хочу его — но знаю, что не могу иметь, никогда больше.
И тогда я задаю вопрос, который, как я надеюсь, станет моим оружием, моей защитой.
— Почему ты так ненавидишь Тэнглвуд? Почему вернулся сюда, если он для тебя как тюрьма?
Вопрос срабатывает мгновенно, как щелчок выключателя.
Его глаза закрываются внутренними ставнями, желание в них гаснет или, по крайней мере, прячется глубоко под этой внезапно натянутой, твёрдой профессорской оболочкой.