Профессор
Шрифт:
Раздаётся сдержанный, нервный смешок на этом слове, но большинство студентов смотрят серьёзно, даже сурово.
В аудитории есть традиционная кафедра с микрофоном, но ему она явно не нужна, он не садится за большой стол с кожаным креслом, как делают большинство преподавателей.
Вместо этого он присаживается на край стола, свесив ноги, — абсолютно комфортно, будто перед ним не сотня любопытных, оценивающих глаз, а его собственная гостиная.
Он достаёт из заднего кармана брюк маленькую, потрёпанную книгу в твёрдом переплёте, пожелтевшую от времени и частого использования, и я не узнаю обложку —
Он открывает её на первой странице, проводит пальцем по тексту.
— «Входят Сэмпсон и Грегори, с мечами и щитами, из дома Капулетти», — читает он вслух, и его голос сразу же приобретает иную, театральную окраску.
Он указывает пальцем на Тайлера.
— Вы — Сэмпсон. — Затем его взгляд падает на девушку по имени Дара, сидящую рядом. — А вы — Грегори. Один из двух слуг, которые начинают пьесу с похабной перепалки на улице. Подойдите к доске. Шекспир предназначен для того, чтобы его слышали вслух, а не молча проглатывали глазами, так что сегодня мы будем не читать, а говорить, проживать текст.
Немного ворчания, недовольных взглядов — но они встают и неохотно спускаются к передней части аудитории.
Они нервничают, спотыкаются на старомодных словах и сложных метафорах, но у профессора Стратфорда неожиданно много терпения к их произношению и интонациям — он не поправляет их резко, когда они явно ошибаются, а лишь тихо подсказывает следующую фразу, когда они застревают, помогая пройти через сложные места.
Он останавливает их каждые несколько строк — чтобы обсудить не только буквальный смысл сказанного, но и символический, исторический контекст, мотивацию персонажей, и, в отличие от других преподавательских обсуждений, где правильный ответ только один, он действительно хочет услышать наши мнения, наши интерпретации происходящего.
Я привыкла, что преподаватели ставят оценки по тому, насколько точно наши слова повторяют мнение прославленных экспертов, цитаты из критических статей, здесь же он подаёт эти экспертные мнения лишь как один из возможных вариантов, один из голосов в хоре, позволяя нам, студентам, приносить свои собственные идеи, свои перспективы, какими бы незрелыми они ни казались.
И я узнаю о себе нечто новое через этот процесс — как легко я впадаю в привычку искать «правильный» ответ вместо того, чтобы искать свой собственный, как я боюсь ошибиться, даже когда ошибка — часть обучения.
И об однокурсниках тоже узнаю больше, чем за весь прошлый год: родители Суниты поженились по договорённости, и её мать до сих пор не знает, счастлива ли она в этом браке, отец Энтони был застрелен членом враждебной банды на улице, когда тот был ещё ребёнком, и эта травма до сих пор определяет его взгляд на мир, и даже куда более прозаичный факт: два враждующих братства Тэнглвуда имеют давнюю, почти шекспировскую вражду — и даже дружба между их членами строжайше запрещена под угрозой исключения.
— А если бы двое из них влюбились? — спрашивает профессор Стратфорд, и его вопрос повисает в воздухе, потому что, как бы мир ни изменился со времён Шекспира, мы знаем, что такие опасности всё ещё существуют, что предрассудки и вражда могут принимать самые разные формы.
Предрассудки
Вражда только усугубит ситуацию, сделает её взрывоопасной, и закончится всё, скорее всего, насилием — физическим или психологическим, и это показывает с пугающей ясностью, что мы не так уж далеко ушли от средневековья, как любим думать.
Профессор Стратфорд вызывает читать каждую сцену по очереди — даже меняет исполнителей одной и той же роли, чтобы больше людей попробовало себя, погрузилось в текст.
В начале Тайлер и Дара спотыкались на каждой фразе, явно не в восторге от такого пристального внимания, но к концу занятия выбранные чтецы уже почти бегут вниз — с большим энтузиазмом, с драматическими возгласами и жестами, всё больше вживаясь в пьесу, забывая о смущении.
Читающий роль Капулетти — парень с растрёпанной шевелюрой и в узких, облегающих джинсах — особенно выделяет, с почти болезненной интонацией, ключевые слова: «Моя дочь ещё чужая в этом мире… Она ещё не достигла четырнадцати лет… Слишком молода, чтобы выходить замуж».
Он прав, он абсолютно прав, он защищает свою дочь от слишком раннего замужества, и тогда почему позже, так внезапно, так бесповоротно, он меняет своё мнение? Почему обручает её с Парисом, не спросив, не учитывая её волю?
Тяжесть этого вопроса висит в аудитории, превращая обычную пыльную, пахнущую старыми книгами и мелом комнату в общее, коллективное переживание, в нечто большее, чем просто академический анализ.
Это больше, чем разбор текста, больше, чем понимание литературных приёмов, это воплощение, жизнь внутри этих страниц — изнутри наружу, через наши голоса, наши интерпретации.
Обсуждение бодрит меня, заставляет кровь бежать быстрее, несмотря на постоянную, ноющую тревогу, сидящую где-то глубоко в животе, — а что, если он завалит меня на экзамене из-за того, что произошло между нами? А что, если он сейчас вызвал меня с этим вопросом, чтобы потом использовать мой ответ против меня, чтобы доказать, что я сказала не то, что он хотел услышать?
Я опускаюсь на полсантиметра ниже в своём кресле, пытаясь стать менее заметной.
— На этом заканчивается третья сцена первого акта, — говорит профессор Стратфорд, когда последние чтецы возвращаются на свои места, слегка запыхавшиеся, но с блеском в глазах. — Вот почему на смерть двух людей требуется целых три часа сценического времени. Вы чувствуете эту тяжесть, правда? Тяжесть вашей собственной тревоги, знание грядущей трагедии, которое уже сейчас, в самом начале, давит на вас? Предвидение не всегда дар, не всегда благословение, в этой пьесе Шекспира — это точно проклятие.
Старомодный, дребезжащий звонок раздаётся по коридорам старого здания — знак, что девяноста минут лекции истекли.
В новых корпусах таких звонков нет, только тихие световые сигналы, но здесь, в этом памятнике другой эпохе, сохранился этот слегка дребезжащий, но отчётливый звук, разносящийся под высокими сводчатыми потолками.
Обычно при первом же его звуке все хватают вещи и бегут к выходу, даже если преподаватель ещё что-то договаривает, но сейчас — все лишь смотрят на профессора Стратфорда, замершие в ожидании.