Профессор

Скай Уоррен

— Шекспир хотел рассказать определённую историю, с определённой моралью, с определённым… посланием, — начинаю я, и слова даются с трудом, мысли путаются. — Любите её или ненавидьте — но она принадлежит ему, его видению. Никому другому. Менять конец — значит искажать самую суть.

— Разве каждая театральная постановка, каждый фильм — не адаптация, не интерпретация? — парирует он, и его вопросы звучат как выстрелы. — Актёры решают, с какой интонацией читать строку. Режиссёр решает, что оставить, что вырезать. Драматург мёртв, текст жив только через тех, кто его исполняет. Драма — это всегда коллективная интерпретация.

Да, да, теперь

я виню, что он имеет в виду. Теперь, после того как студенты читали каждую роль перед классом, вкладывая в строки свои интонации, свои паузы — всё это формировало персонажа, делало его живым. Я не видела этого, сидя в переполненной библиотеке и молча читая слова на странице. Тогда они были плоскими, двухмерными.

Он снова наклоняется и проводит широким, влажным языком по всей длине моей щели — от самого низа до самого верха, до того гиперчувствительного комочка нервов. Мои ноги дрожат, упираясь в дерево стола. Я не знаю, куда деть руки, они беспомощно машут в воздухе, пока я не делаю единственное, что имеет смысл в этот момент: кладу их ему на голову.

По крайней мере, это имело смысл до того, как я до него дотянулась.

Как только мои пальцы касаются его шелковисто-мягких, тёмных волос — такой разительный контраст с жёсткой, решительной линией его челюсти, — я думаю: ошибка ли это? Слишком ли интимно чувствовать его так — мои руки непроизвольно тянут за волосы, хотят больше, даже когда его рот заставляет меня стонать так громко, что, кажется, это должно быть слышно за дверью.

— Не если эта интерпретация искажает весь смысл, всю структуру, — пытаюсь я парировать, но мои слова звучат уже менее уверенно.

Он поднимает взгляд, прерываясь, и в его глазах — дьявольский, торжествующий блеск.

— Искажает, говоришь? А что есть «истинный» смысл, мисс Хилл? Тот, что задумал автор четыреста лет назад, о котором мы можем только догадываться? Или тот, что видим мы, здесь и сейчас, со своим багажом, своими травмами, своими надеждами?

Ещё один широкий, медленный лиз, на этот раз прямо по центру, — и я ахаю, теряя нить мысли.

— Что ещё? — подгоняет он, и в его голосе звучит требовательность учителя, который не позволит ученику отлынивать.

— Она… она извращает первоначальный замысел, — выдавливаю я, и даже мне мои слова кажутся слабыми, заученными.

Он втягивает нежную, пульсирующую точку моего клитора между губ — и я вскрикиваю, высоко и пронзительно. Мои колени инстинктивно пытаются сомкнуться — будто защищаясь от слишком сильного, слишком интенсивного возбуждения, которое граничит с болью. Почему это пугает? Почему удовольствие может быть таким страшным? Но его широкие, сильные плечи блокируют моим бёдрам путь, не давая им защититься. Как и его суровое, непреклонное выражение — он не позволит мне убежать от этого, от него.

Вместо этого он медленно, осторожно вводит палец внутрь меня — не отрывая при этом взгляда от моего лица. Я ахаю и дёргаюсь от этого вторжения, которое одновременно и знакомо, и ново. Он добавляет второй палец — и ощущение становится слишком полным, почти болезненным. Странно — ведь его член той ночью был определённо толще. Может, неподходящая обстановка, осознание, где мы находимся, сбивают с толку моё тело, делают его более напряжённым.

Потом он поворачивает руку, изгибает пальцы внутри меня определённым образом — и попадает в ту самую точку, от которой мои бёдра сами поднимаются навстречу, а руки падают назад, упираясь в стол, ловя вес моего тела. Всё, что

остаётся, — белый, слепящий жар чистого ощущения, не оставляющий места для мыслей.

— Что плохого в этом? — спрашивает он требовательным, почти злым тоном, — и на секунду я не уверена, говорит ли он сейчас об адаптации текста или об удовольствии, которое он мне доставляет. — Что плохого в том, чтобы дать людям то, чего они жаждут — надежду, счастливый конец? Он разбил сердца миллионов столетие назад — почему мы не можем переписать историю под себя? Почему не можем присвоить её, сделать своей?

— Потому что некоторые истории не предназначены для счастливого конца! — почти кричу я, и эти слова вырываются из самой глубины, кажутся реальнее, правдивее всего, что я когда-либо говорила в этом кабинете, на этой кафедре. — Потому что мир до сих пор заставляет нас взрослеть слишком быстро, до сих пор отнимает у нас выбор, до сих пор делает нас отчаянными ради единственного глотка свободы, и я… — О боже, его рука начинает двигаться быстрее, пальцы трахают меня с такой силой, с такой решимостью, что я чувствую, как влага стекает по его запястью.

— Договаривайте, — рычит он, и в его голосе звучит приказ, который невозможно ослушаться.

Оргазм нарастает где-то на горизонте, тёмная, неотвратимая буря, но вместе с ним нарастает и потребность высказать эту мысль, выпустить её на свободу. Может, мне нужно это сказать, чтобы наконец позволить себе кончить, чтобы снять это внутреннее напряжение.

— Я хочу знать, каково это — жить полной жизнью, даже если всё в итоге кончится трагедией, — говорю я, и мои слова звучат тихо, но с такой убеждённостью, что даже он замирает на секунду. — Я не хочу счастливой сказки, я хочу правды, какой бы горькой она ни была.

— Хорошо, — произносит он, и его глаза тяжёлые от возбуждения, ноздри раздуваются — будто он вдыхает не только воздух, но и мой запах, самую суть моего возбуждения. — Так чертовски хорошо сказано, мисс Хилл. Именно это мы здесь и делаем. Именно это вы и получите — правду, какой бы она ни была.

Потом он прижимается губами прямо к моему клитору, охватывая его полностью. Его пальцы всё ещё внутри меня — дают ту самую необходимую полноту, создают неизбежное, неумолимое трение. Его тёплый, умелый язык кружит и кружит по чувствительной плоти, пока я не начинаю двигать бёдрами в ответ — на его руку, на его лицо, умоляя, умоляя бессвязными стонами и междометиями, но каким-то образом сквозь этот туман наслаждения слышу свои собственные слова: больше и пожалуйста и это, это, это мой выбор. Мой выбор — не важно, чем всё это кончится в итоге.

Оргазм накатывает на меня не волной, а целым цунами — сокрушительным, всепоглощающим, стирающим всё на своём пути.

Мурашки бегут по коже, соски сжимаются до боли, каждый мускул моего тела запирается в судорожном спазме. Я борюсь с ним, вот что я понимаю в последний момент перед тем, как разум отключается. Борюсь с этой разрядкой, сопротивляюсь ей. Может, я никогда не достигну этой вершины, может, я её и не заслуживаю.

Но я не судья в этой ситуации. Он — судья. Он тот, кто оценивает меня, ставит баллы, решает, достойна ли я награды. Он тот, кто трёт это тайное, уязвимое место внутри — и я кончаю с таким сокрушительным, вселенским ощущением, что мне кажется, будто я разлетаюсь на молекулы по всему кабинету, по всему кампусу, по всему миру.