Попав в Рим

Адамс Сара

Хотела бы я быть на самом деле так уверена.

— Если бросишь, не буду с тобой разговаривать.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Правда?

— Да.

— Думаешь, выдержишь?

Он хмыкает утвердительно, но его действия говорят об обратном. Его руки вдруг оказываются на моей талии, и он медленно оттесняет меня к стойке, пока не может посадить на столешницу. Воспоминания о прошлой ночи проносятся в голове, пульс бешено колотится.

— Тише, – он самоуверен, кепка бросает тень на глаза. Мрачный

и властный. Я срываю ее – свет падает на его лицо, а мои пальцы впиваются в растрепанные волосы. Они в идеальном беспорядке. Уже почти слишком длинные, но еще не время для стрижки.

— Допустим, я бросила и живу здесь. У твоих сестер, делаю панкейки, а ты стоишь рядом. Видишь, как я тянусь за солью вместо сахара и сыплю ее в тесто. И все равно молчишь?

Его губы кривятся в сардонической ухмылке.

— Я все равно не ем твои панкейки, так что мне все равно.

Во-первых, грубо. Во-вторых, я не хочу прекращать эту игру.

— Ладно. Подниму ставки.

Мои руки скользят по его груди, обвивают шею, притягивая его между моих ног. Пальцы играют с волосами на его затылке. Его руки плотно обхватывают мои бедра.

— Я перехожу улицу и не вижу приближающуюся машину. Ты все равно молчишь?

Его взгляд скользит к моим губам.

— Нечестно.

— Я и не пытаюсь играть честно.

— А я пытаюсь не стать причиной, по которой ты откажешься от своей мечты.

Бам. Правда обрушивается между нами, разрушая игру.

Наступает тишина, в которой говорят только наши тела, где кончики пальцев произносят слова, которых никогда не скажут уста. Я крепче обнимаю его за шею. Он обхватывает мои бёдра и притягивает к себе.

А потом, понимая, что мне нужно, чтобы он разрядил обстановку, он слегка улыбается и добавляет.

— Уже сдаёшься, Пончик?

Я резко прижимаюсь губами к его губам. Так стремительно, что он даже отшатывается, а я едва не падаю. Но он быстро стабилизирует нас и целует в ответ – так же страстно. Мы всё ещё ссоримся, но уже на новом поле. Жёстко, резко, до синяков на губах. Я слегка кусаю его за губу, а его руки впиваются мне в спину. Это не помогает – только усугубляет. Я стону от новой волны эмоций, и Ной тут же отстраняется.

Он берёт моё лицо в ладони, изучая мои глаза.

— Я сделал тебе больно?

Я качаю головой и пытаюсь улыбнуться. Получается жалко и неубедительно.

— Ной…Я не буду просить тебя поехать со мной, когда уеду. Но ты должен знать: если передумаешь – ты всегда будешь желанным там, где буду я. Всегда.

Он смотрит на меня, морщинка залегла между бровей, глубоко вдыхает. Наклоняется и снова целует. На этот раз мягко. Наши губы не раскрываются. Мы не исследуем – успокаиваем и смиряемся.

Дверной колокольчик звенит, и скрипучий женский голос разносится по залу:

— Разлипайте свои губки, детки!

Это Мэйбл.

И она

не одна.

— О господи, сладкий хлеб с маслом на рождественское утро!

— Да заткнись уже, Гарриет, припрячь свою ханжескую мораль на другой день. Сейчас не время.

Мы с Ноем отрываемся друг от друга, я оглядываюсь и вижу запыхавшихся Мэйбл и Гарриет. Я поправляю съехавшую блузку и, возможно, чувствовала бы себя неловко из-за сцены, которую они застали, если бы у меня было на это время. Но эти две дамы раскраснелись и тяжело дышат, словно участвовали в соревнованиях по скоростной ходьбе. Не хватает только розовых ветровок.

— Не командуй мной, Мэйбл, я старше тебя.

— И зануднее. Ты что, никогда не видела влюблённых, целующихся?

Гарриет задирает нос.

— Им стоит приберечь эти нежности для брака.

Мэйбл закатывает глаза.

— О, как ты и Том?

Она говорит это с такой язвительностью, что Гарриет аж взвизгивает.

— Да, не делай такие глаза, Ваше Святейшество. Не рассказывай мне, что ваша спешная свадьба тогда была по любви. Это был добрый старомодный брак «под ружьём»! – Мэйбл фыркает. — «Медовый месяц», блин.

— Дамы… – Ной произносит это, умудряясь не рассмеяться.

Я надеюсь однажды вырасти в точности такой же, как эти боевые старушки.

— Вы зашли по срочному делу?

— Чёрт, да! – выпаливает Мэйбл.

Гарриет перебивает её, делая изящный, но выразительный шаг вперёд:

— Вам нужно спрятаться! – её ястребиный взгляд устремлён на меня.

Мэйбл почти отталкивает Гарриет, выходя вперёд. Теперь ясно – они не были здесь с совместной миссией. Каждая пыталась добраться до нас первой.

— Тот тип с фотоаппаратом, который шнырял тут всю неделю, снова в городке.

— Папарацци? – переспрашивает Ной.

— Нет, это пиццейо внезапно увлёкся фотографией! Конечно, папарацци, Ной! Но что хуже — их теперь больше!

Бедный Ной. Он держится молодцом, но сегодня Мэйбл особенно беспощадна. Хотя, мне кажется, он тайно обожает это – уголок его идеального рта снова дёргается.

— Фил и Тодд заметили его первыми и задержали, забрасывая фактами о молотках. Но я не знаю, как долго они продержатся, а остальные уже рассредоточились по всему городку, – говорит Гарриет, пытаясь пролезть за прилавок через откидную столешницу.

«Пытается», – потому что Мэйбл тоже лезет туда же, и теперь они обе застряли в этом узком проходе, толкаясь локтями.

— Мэйбл! Да перестань же ты...

— Я бы перестала, Гарриет, если бы ты...

Ной отходит от меня, чтобы помочь старушкам выбраться.

— Ну вот, что вы наделали, – говорит он мягко. — Мэйбл, вдохни и повернись боком.

— Сколько их там, Мэйбл? – спрашиваю я, и внутри всё сжимается.

Ной слегка тянет её за руку, и наконец обе оказываются за стойкой.