Попав в Рим
Шрифт:
— В старшей школе я списал на тесте по биологии. Джеймс дал мне подсмотреть.
Это заставляет меня рассмеяться. Он тоже смеётся, после того как с шумом выдыхает.
— Приятно наконец признаться.
Я сворачиваюсь калачиком у его груди.
— Я случайно убила свою золотую рыбку.
Ной фыркает, и его смех низкий, грудной. Я легонько щипаю его за руку.
— Не смейся! Мне до сих пор стыдно. Я уехала в тур и забыла договориться, чтобы кто-то её кормил. Вернулась — а она уже брюхом кверху. До сих
— Напомни мне никогда не разрешать тебе заводить собаку.
Его рука скользит вниз, останавливается на моей пояснице. Он притягивает меня ближе, наклоняется и шепчет следующее признание прямо в ухо:
— Мне нравится твой голос.
Нравится. Ох. Это слово оживает между нами, пульсирует. Я знаю, что мы знакомы недолго, и почему-то особенно больно от того, что у нас никогда не будет шанса – потому что, кажется, я влюбилась в Ноя.
— Но, видимо, недостаточно, чтобы купить мой альбом, – поддразниваю я, отчаянно пытаясь разрядить обстановку.
— Так даже лучше. Представь, как бы ты офигела, если бы включила в моей машине диск и услышала себя.
— Я бы польстилась.
— Врёшь.
Я бесстыдно утыкаюсь лицом в его тёплую шею. Потому что в этой темноте, кажется, можно всё. Я могу вести себя как сумасшедшая. Могу даже обнюхать его кожу – и он только улыбнётся.
— Ты единственный мужчина, с которым мне было бы не против, чтобы ты мной одержим.
— Прости, – говорит он, и это слово повисает в воздухе. — Я берегу свою одержимость для цветов, Пончик.
«Вообще-то я люблю пончики», – сказал он тогда в пекарне.
И вот оно. Моё сердце хватается за связку воздушных шаров и улетает с земли. Прямо в небеса.
Снова гремит гром, но на этот раз Ной, кажется, не замечает. Он заворожён моими волосами и изгибом уха.
— Амелия… – произносит он так надтреснуто, что я понимаю: его мысли сейчас там же, где и мои. Они снова и снова ныряют в «а что, если» и ищут несуществующие варианты. — Мне так хочется просто позволить этому случиться…Но я не из тех, кто сможет спокойно отпускать тебя на девять месяцев.
Я почти говорю ему, что это скорее три месяца за раз, ведь у меня будут небольшие перерывы. Я могла бы приезжать сюда, а он – навещать меня между концертами. Но вряд ли это что-то изменит.
— Ной, тебе не нужно объяснять. Я правда понимаю. Знаю, почему ты так думаешь. Встречаться со знаменитостью сложно, и честно, поэтому отношения в моём кругу редко длятся долго. Я не хотела бы ставить тебя в такое положение.
Он смеётся, но звучит это скорее самоуничижительно, чем весело.
— Было бы куда проще, если бы ты оказалась хоть немного эгоисткой и занозой. Может, с этого момента ты станешь похуже?
— Постараюсь, – шепчу я, и слеза, дрожавшая на ресницах, скатывается по щеке.
Это больнее, чем должно
— И что нам теперь делать? – спрашиваю я, уткнувшись лицом в его мягкую хлопковую рубашку, которая впитывает слёзы, которых мне так не хотелось проливать.
— Не знаю, – честно отвечает он, его пальцы всё так же лениво перебирают мои волосы. Наматывают прядь на палец. Отпускают. И снова наматывают – будто он наконец-то делает то, о чём мечтал все эти дни. — Чем заканчиваются «Римские каникулы»?
В моей голове снова всплывает лицо Грегори Пека.
— Одри…то есть принцесса Анна…уезжает и возвращается к своей жизни. А Грегори Пек – Джо Брэдли – остаётся в своей.
Его пальцы впиваются мне в спину. Не с надеждой. С отчаянием.
— А что было до этого?
Я грустно смеюсь, вспоминая, как Одри и Грегори ели мороженое, катались на мопеде, гуляли по Риму.
— Они хорошо провели время вместе.
Ной прижимает губы к моему лбу, задерживается так на полный вдох-выдох, прежде чем отстраниться.
— А если и мы так сделаем? Слишком эгоистично? Что, если я предложу просто забыть все наши правила и…
— Принять то время, что у нас есть? Это сработает, если сразу обозначить границы.
Я заканчиваю его мысль – слишком отчаянно надеясь, что он именно это и хотел сказать. Потому что если есть вариант, при котором я могу цепляться за Ноя изо всех сил, пока это возможно – эгоистично впитывать каждое мгновение с ним – я выберу его.
Чувствую, что мимолётный роман с Ноем будет лучше, чем целый год с кем-то другим.
Он вздыхает после паузы.
— Да. Это ужасная идея?
Но его пальцы уже скользят по моей ключице. Его прикосновения опьяняют.
— Очень, – я едва дышу. — И очень драматично. Но я за, если ты.
Он наклоняется, губы касаются нежного места на шее под ухом.
— М-м, обожаю драму. Можешь звать меня Мистер Драма отныне.
Я смеюсь и отталкиваю его, чтобы он лёг на спину. Затем забираюсь сверху, ставлю колени по бокам от его бёдер и чувствую себя…очень распутно (прямо как героини моих любимых романтических книг, которых у Ноя, конечно же, нет).
— Не лезь в мои прозвища. Это моя вотчина. А «Мистер Классика» тебе слишком идёт. Ты же лежишь тут весь застёгнутый на свою хлопковую пи-жа-му.
Мои пальцы скачут по пуговицам, как плоский камешек по воде.
В темноте я почти не вижу его, но ощущаю улыбку. Его руки мягко сжимают мои бёдра.
— Они идут комплектом. Рубашка тебе не нравится?
— Мне больше нравится то, что под ней. Можно?
Мои руки замерли у ворота. Пальцы дрожат, выдавая нервы под маской спокойствия.