Отец моего парня. Его одержимость
Шрифт:
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Может быть, — ответила она. — Но это будет моё сожаление.
Он взял её лицо в ладони — осторожно, боясь сделать больно — и поцеловал.
Не так, как вчера — не отчаянно, не дико. Медленно. Глубоко. Как будто хотел запомнить вкус, запомнить дыхание, запомнить этот миг навсегда.
И когда они оторвались друг от друга, Саша поняла — назад дороги действительно нет.
Она перешагнула черту.
И ей не хотелось возвращаться.
Они
Говорили — обо всём и ни о чём. Он рассказывал, как начинал бизнес — с одной фуры и долгов. Как разводился со Светланой. Как растил Кирилла. Как понял, что сын идёт по наклонной, но не смог его остановить.
Она рассказывала про маму, про отчима, про туалет, где нужно было греть воду в кастрюле. Про ЕГЭ, про поступление, про то, как мечтала уехать из своей дыры.
Они не касались друг друга. Сидели на диване, в метре друг от друга, и просто… были. Рядом. Впервые — без притворства. Без страха.
Ближе к вечеру он спросил:
— Ты хочешь вернуться в университет? Взять академический отпуск? Поехать куда-нибудь — отдохнуть, прийти в себя?
— Нет, — сказала она. — Я хочу остаться здесь. Учиться. Жить. Как раньше.
— Как раньше не получится, — сказал он.
— Я знаю. Хочу — по-новому.
Он посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся. Впервые — открыто, без тени холодности. И Саша поняла, что эта улыбка стоит всех его денег.
— Хорошо, — сказал он. — По-новому так по-новому.
Он взял её за руку — просто взял, без намёка, без продолжения. И они сидели так, глядя на ночную Москву за окном, и молчали.
И это молчание было громче любых слов.
Глава 6
Первая неделя в доме Максима Витальевича прошла как в тумане.
Саша просыпалась в огромной кровати, пахнущей лавандой и чем-то деревянным, и каждое утро на секунду забывала, где находится. А потом память возвращалась — и с ней тепло, разливающееся по груди. Она не знала, как назвать это чувство. Слишком рано для любви. Слишком поздно для простой благодарности.
Она жила в гостевой комнате — наотрез отказалась перебираться в хозяйскую спальню, хотя Максим предлагал. Дважды. С третьего раза он перестал настаивать, только усмехнулся и сказал: «Упрямая».
«Научена», — ответила она. Он не спросил, чему именно. Но в его глазах мелькнуло понимание.
Их дни выглядели почти нормально. Почти.
Она уходила на учёбу — Максим настоял на водителе, который отвозил и забирал её от двери общаги до двери университета. Она не жила в общаге, но появлялась там достаточно, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Лера, её единственная подруга-однокурсница, сначала удивилась:
— Ты куда пропала? Я тебя неделю не видела.
— Снимаю квартиру, — соврала Саша и тут же возненавидела себя за ложь.
— Одна? Дорого же.
— Одна. Помогает… один человек.
Лера
Вечерами Саша возвращалась в дом. Максим чаще всего был в кабинете — разговаривал по телефону, подписывал бумаги, смотрел на экраны ноутбуков с суровым, сосредоточенным лицом. Она не мешала. Садилась в кресло у окна с книгой или конспектами и просто... была рядом.
Иногда он поднимал глаза, смотрел на неё — и на секунду его лицо смягчалось. Потом он снова возвращался к работе.
Они ещё не спали вместе.
После того поцелуя на диване — первого осознанного, первого настоящего — между ними будто что-то замерло. Как будто оба боялись сделать следующий шаг. Максим — потому что чувствовал себя старым и недостойным. Саша — потому что боялась показаться навязчивой или, что хуже, продажной.
Но напряжение росло. Оно висело в воздухе, как гроза перед дождём. Каждый случайный взгляд, каждое случайное касание — его пальцы, когда он передавал ей чашку; её рука, когда она поправляла край скатерти — всё это было пропитано электричеством.
На седьмой вечер Максим не выдержал.
Они ужинали на кухне — без прислуги, вдвоём. Он приготовил пасту — неумело, но старательно, и Саша, глядя, как этот огромный, опасный мужчина мешает соус деревянной лопаткой, чуть не расплакалась от умиления.
— Вкусно, — сказала она.
— Врёшь, — ответил он, но без злости.
— Немножко.
Он улыбнулся — своей новой улыбкой, не той, ледяной, а тёплой, почти мальчишеской.
— Саша, — сказал он, откладывая вилку. — Нам нужно поговорить.
Она поставила бокал.
— О чём?
— О том, что будет дальше. Между нами.
Сердце ухнуло вниз.
— Я думал об этом всю неделю, — продолжал он, глядя на неё в упор. Серые глаза, тяжёлые, честные. — Ты живёшь в моём доме, но мы спим в разных комнатах. Ты — моя гостья, моя... не знаю, кем. Я не могу прикоснуться к тебе, потому что боюсь, что ты решишь: я пользуюсь твоей слабостью. А ты не прикасаешься ко мне, потому что... почему, Саша?
Она опустила глаза.
— Потому что я не знаю, кто я для тебя, — сказала тихо. — Спасённая? Должница? Любовница, которую держат в золотой клетке?
— Чёрт возьми, — он отодвинул тарелку, подался вперёд. — Ты — не должница. Не любовница. Ты — девушка, которую я...
Он замолчал. Сжал челюсть.
— Которую вы что? — спросила она.
— Которую я люблю, — выдохнул он, как будто эти слова причиняли боль. — Чёрт, Саша, я люблю тебя. Я люблю тебя с той ночи на набережной. Я люблю тебя так, что не могу дышать. И я не знаю, что с этим делать.
Она смотрела на него. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.
— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не знаю. Но я тоже... — она запнулась. — Я тоже вас.