Отец моего парня. Его одержимость
Шрифт:
Максим обнял её. Одной рукой — за талию. Второй — за затылок, прижимая к себе, закрывая от всего мира. Дрожащую, маленькую, такую хрупкую, что боялся сломать.
— Всё, — сказал он ей в макушку. — Тихо. Всё кончилось. Я здесь. Я тебя не отдам.
Она плакала, а он держал её, и в голове у него была только одна мысль:
«Он заплатит. Кирилл заплатит за это. Но сейчас — только она. Сейчас я спасу её. А потом — я никогда её не отпущу».
Он вёл её через коридор, не отпуская руки.
Кирилл сидел на
Максим не смотрел на сына. Он смотрел только на неё.
— Твои вещи?
— Там, в гостиной, — прошептала она.
Он зашёл в гостиную, собрал её куртку, сумку, кеды — молча, быстро, не спрашивая. Накинул куртку ей на плечи. Бережно, как ребёнку.
— Идём.
В лифте они стояли молча. Она смотрела на его руку — большую, жилистую, с тёмными волосками, которая сжимала её ладонь, — и чувствовала, как страх постепенно отпускает. Не уходит, нет. Но отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому, надёжному, как его рука.
На парковке он открыл дверцу машины, помог ей сесть, пристегнул ремень. Зачем-то поправил прядь волос, упавшую на лицо, — большими, грубыми пальцами, невероятно осторожно.
— Куда? — спросил он, садясь за руль.
— В общагу, — ответила она.
— Нет.
Она повернула голову. Его профиль — жёсткий, сосредоточенный — освещался огнями ночного города.
— Что значит «нет»?
— Кирилл знает, где твоя общага. Он не успокоится. Он будет звонить, писать, караулить под дверью. Пьяный или обдолбанный — неважно. Он опасен. Ты не вернёшься туда сегодня.
— Но… — начала она.
— Ты едешь ко мне, — перебил её Максим. Не спросил. Сказал. — Переночуешь. Завтра решим, что делать дальше. Сейчас ты в таком состоянии, что не можешь принимать решений. Я их приму за тебя.
Она хотела возразить. Хотела сказать, что он не имеет права, что она не вещь, что она сама разберётся. Но слова застряли в горле — потому что он был прав. Она не могла вернуться в общагу. Она не могла оставаться одна. Она не могла — ничего.
И только сейчас, в тепле машины, в его запахе — виски, табак, кожа, — она поняла, как сильно устала. Как долго держалась. И как приятно — впервые за долгое время — чувствовать, что кто-то сильнее держит её.
Она не ответила.
Максим завёл мотор, и они выехали в ночь.
Дом встретил их тишиной.
Максим ввёл Сашу через чёрный вход — так, чтобы никто из прислуги не видел. Не потому, что стыдился. Потому что не хотел, чтобы её разглядывали. Не сейчас, разбитую, заплаканную, в чужой куртке.
Он провёл её на второй этаж, в спальню для гостей — большую, с огромной кроватью, мягким светом и видом на ночную Москву.
— Здесь, — сказал он. — Ванная там. Полотенца в шкафу.
Саша кивнула. Стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела в окно — невидящим
Максим хотел уйти. Хотел сказать «спокойной ночи» и уйти в свой кабинет, выпить виски, позвонить адвокатам, решить вопрос с Кириллом. Всё, что положено делать взрослому мужчине, который взял на себя ответственность.
Но вместо этого он шагнул к ней.
— Саша.
Она не обернулась.
— Посмотри на меня.
Она медленно повернулась. В её глазах всё ещё стояли слёзы — не пролитые, застывшие на ресницах. Синяк под глазом стал фиолетовым. Губа распухла, запеклась кровью. Он посмотрел на её руки — красные полосы на запястьях, там, где Кирилл сжимал.
— Он бил тебя? — спросил Максим. Голос звучал ровно. Только очень опытный слушатель различил бы в нём сталь.
— Он… — начала она и осеклась. — Неважно.
— Важно, — сказал он. — Мне важно.
Она подняла на него глаза. В них был страх. Но не перед Кириллом. Перед ним. Перед тем, как ответит.
— Он пытался меня изнасиловать, — сказала она тихо. — Я вырвалась.
Максим закрыл глаза. Только на секунду. Когда открыл — в них не было ничего, кроме холода.
— Он больше никогда к тебе не прикоснётся. Слово.
Она смотрела на него, и вдруг всё её тело расслабилось — как будто внутри лопнула какая-то струна. Она сделала шаг вперёд — и уткнулась лбом в его грудь. Просто стояла, опираясь, закрыв глаза.
Он не шевелился. Боялся спугнуть.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Чего?
— Себя.
Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — и сделала то, чего мужчина в сорок три года уже не ждал от женщины. Не от этой, не сейчас.
Она потянулась к нему и поцеловала.
Поцелуй был неловким — разбитая губа, чужой вкус крови, слёзы на щеках. Но он был настоящим. Отчаянным. Как крик, который застрял в груди и теперь вырывался через губы.
Максим замер. На секунду — всего на секунду — он позволил себе забыть, кто он, сколько ему лет, чей он отец, чья она девушка. А потом — мягко, но твёрдо — отстранил её.
— Не надо, — сказал он хрипло.
Она смотрела на него — растерянная, красная, с распухшим ртом.
— Ты не в себе, — сказал он. — Ты напугана. Ты не знаешь, что делаешь. Я не воспользуюсь этим. Потом, когда ты придёшь в себя — если захочешь, мы поговорим. А сейчас — спи.
Она открыла рот, хотела спорить — но вместо этого всхлипнула и кивнула.
Он развернулся и вышел.
В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле — так, как не колотилось уже много лет. Руки дрожали.
«Ты старый дурак, Максим», — подумал он. «Ты должен был отвести её в полицию. Ты должен был позвонить адвокату. Ты не должен был привозить её в свой дом, не должен был целовать в ответ, даже не должен был этого хотеть».
Но он хотел. Он хотел её с той самой ночи на набережной. И сейчас, когда она поцеловала его сама — добровольно, по своей воле — контроль, который он так долго удерживал, дал трещину.