Отец моего парня. Его одержимость
Шрифт:
И ничего не могла с этим сделать.
Он стоял под душем двадцать минут, но так и не смог смыть её запах.
Она пахла дешёвым шампунем и чем-то неуловимо-сладким — может быть, её кремом, может быть, просто кожей. Этот запах въелся в его рубашку, в его подушку, в его лёгкие.
Он вышел из душа, натянул джинсы, посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел мужчина, который врал себе последние триста семьдесят пять дней.
«Ты не можешь быть с ней», — сказал
«Почему?» — спросило отражение.
«Потому что она девушка твоего сына».
«Была девушкой. После вчерашнего — вряд ли».
«Потому что тебе сорок три, а ей девятнадцать».
«И что? Ты не первый».
«Потому что ты сломаешь ей жизнь».
На этом аргументы кончились.
Максим отвернулся от зеркала, оделся и спустился в кабинет.
Там его ждали три звонка. Первый — адвокату. Второй — человеку, который мог найти для Кирилла хорошую клинику «добровольно-принудительно». Третий — Светлане, чтобы предупредить: её сын в глубоком дерьме, и если она не хочет, чтобы он сел в тюрьму, она заткнётся и не будет лезть.
Он сделал все три звонка.
А потом сел в кресло и уставился в одну точку.
В голове была только она.
Как она стояла на пороге ванной — бледная, разбитая, но не сломленная. Как смотрела на него, когда он прижал её к себе. Как поцеловала — отчаянно, неумело, но так, что у него подкосились колени. Как спала рядом — доверчиво, положив голову на его плечо.
«Ты влюбился, старый дурак», — подумал он. «В первый раз за двадцать лет. И в кого? В девчонку, которая младше твоего сына».
Он не знал, смогут ли они быть вместе. Не знал, что скажут люди, что сделает Кирилл, как изменится его жизнь.
Он знал только одно.
Он не отдаст её.
Никому.
Через полчаса в комнату постучала горничная — женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и крепкими руками. Она принесла аптечку, чистые полотенца и платье — дорогое, шёлковое, явно купленное наспех.
— Максим Витальевич просили передать, — сказала она, не поднимая глаз. — Сегодня никуда не выходите. Отдыхайте.
— Спасибо, — ответила Саша.
Горничная обработала ссадины, наложила мазь на синяк, заклеила трещину на губе пластырем. Работала молча, профессионально, но Саша заметила, как она мельком взглянула на неё — с жалостью, смешанной с любопытством.
После завтрака (кофе, круассаны, свежие ягоды — принесли на подносе) Саша надела то самое шёлковое платье — тёмно-синее, длиной чуть выше колена, сидевшее на ней как влитое. Посмотрела в зеркало. Синяк почти не скрывался, но она решила не пользоваться тоналкой — незачем прятать то, что всё равно видно. Странное, необъяснимое упрямство.
Она вышла в коридор.
Он ждал её внизу, в гостиной. Стоял у окна, как тогда, в прошлую пятницу, — огромный,
Они посмотрели друг на друга.
— Садись, — сказал он, кивнув на диван. — Нам нужно поговорить.
Она села. Он — напротив, в кресло. Между ними — столик с недопитым кофе и букетом белых роз, которые утром привезли неизвестно откуда.
— Кирилл будет в клинике, — сказал Максим без предисловий. — Я решил. Реабилитация. Минимум на полгода. Он не будет тебя беспокоить.
— А если он не захочет?
— Захочет, — в голосе Максима прозвучала сталь. — Я умею убеждать.
Саша опустила глаза.
— Что теперь будет со мной?
Он помолчал.
— Ты можешь вернуться в общежитие. Я найму охрану, чтобы следить за твоей безопасностью. Кирилл не подойдёт — я прослежу.
— А если я не хочу в общежитие? — тихо спросила она.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Куда ты хочешь?
Она подняла глаза. В них не было кокетства, не было игры. Была только правда — страшная, нелепая, запретная.
— Я не знаю, — сказала она. — Но не туда.
Максим отставил чашку, подался вперёд, опираясь локтями на колени. Их разделял всего метр.
— Саша, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не власть, не приказ, а мольба. — Ты понимаешь, что если ты останешься здесь — назад дороги не будет? Я не шучу. Я не смогу держать дистанцию. Я не смогу быть просто опекуном или другом. Я не тот человек, который умеет любить понарошку.
Она смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
— А кто вы? — спросила она.
Он усмехнулся — горько, уголками губ.
— Чудовище, — сказал он. — Ты сама так меня назвала. В сообщении, которое ты отправила после ужина. Ты думала, я не понял? Я понял. И ты была права. Я — чудовище. Я ломаю людей. Я не умею проигрывать. Я беру то, что хочу, и не спрашиваю разрешения.
— А сейчас спрашиваете, — тихо сказала она.
Он замолчал.
— Сейчас — спрашиваю, — наконец произнёс он. — Потому что ты — не вещь. Ты — не то, что я могу взять силой. Ты — то, ради чего я готов… — он запнулся. — Я не знаю. Стать лучше. Или хуже. Но другим.
Саша смотрела на него — большого, страшного, опасного — и видела в его глазах то, чего никогда не видела у Кирилла. Правду. Настоящую, голую, без прикрас.
Она встала. Подошла к нему. Опустилась на корточки перед его креслом, так, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Я остаюсь, — сказала она. — Не потому, что вы меня испугали. Не потому, что вы меня спасли. А потому, что я… — она сглотнула. — Я чувствую то же самое.
Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Потом протянул руку и осторожно, большим пальцем провёл по её здоровой щеке.