Око Соломона
Шрифт:
– Я веду речь о замке Ульбаш, – подтвердил подозрения, зародившиеся у Гуго, граф Тулузский. – В конце концов, Готфрид не требует его себе, он всего лишь сомневается, что в случае большой беды шевалье де Лузаршу удастся его удержать. Ты ведь слышал, конечно, что атабек Аги-Сиян отправил своего сына к эмиру Дукаку Дамасскому. И тот обещал ему помощь. Не исключено, что сельджуки Дукака попытаются проникнуть в долину Оронта через ущелье, где стоит замок Ульбаш. Конечно, замок хорошо укреплен, но гарнизон его невелик. Сколько людей у Лузарша? Сто? Двести?
– Пятьдесят, – неохотно ответил
– А почему не лотарингцами? – нахмурился Раймунд. – Зачем же давать повод для обид, а уж тем более подозрений? В лагере поговаривают, что шевалье де Лузарш готовится продать замок сельджукам эмира Дукака, этим якобы и вызвано его упрямство.
– Клевета! – возмутился Вермондуа. – За своих шевалье я головой ручаюсь!
– А при чем здесь твоя голова, благородный Гуго, – пожал плечами граф Тулузский. – Речь ведь идет об успехе похода, который благословил не только папа, но и сам Христос. А мы с тобой препираемся как какие-нибудь торговцы.
– Хорошо, – вздохнул Вермондуа. – Я поговорю с Лузаршем.
Крестоносцы стояли у стен Антиохии вот уже два месяца. Срок вполне достаточный, чтобы подточить самую искреннюю веру. Речь, разумеется, шла не о Боге, а возможности воплотить в жизнь свою мечту. Здесь, под стенами Антиохии, таяла надежда на победное завершение похода, и вожди не могли этого не понимать. Потому и ссорились по пустякам. А сельджуки Аги-Сиана вели себя все увереннее и наглее. Многие крестоносцы уже боялись нос высунуть за пределы лагеря, а те, кто отваживался наведаться в соседние селения, очень часто становились жертвами внезапных нападений. В довершение всех бед в лагере стали дохнуть кони. Возможно, причиной тому была неизвестная болезнь, возможно – отрава, неведомыми путями попадавшая в корм. В такой накаленной атмосфере даже пустая ссора могла привести к печальным последствиям. И Гуго Вермондуа не мог этого не понимать.
К сожалению, шевалье де Лузарш отказался разделить сомнения и беспокойство своего сюзерена. Претензии лотарингцев он отмел с порога и наотрез отказался, вступать с ними в любые переговоры. Сам шевалье являл собой образец уверенности в собственных силах. Благородный Гуго вдруг осознал, что Глеб возмужал за время похода. И если раньше он охотно шел на поводу у сильных мира сего, то сейчас предпочитает действовать самостоятельно, мало считаясь с чужим мнением. Лузарш и внешне сильно изменился – лицо стало жестче, взгляд злее, а плечи как-будто шире. А ведь этот человек был молод, ему еще не исполнилось двадцати пяти лет.
– По моим сведениям, – понизил Глеб голос почти до шепота, – Готфрид Бульонский и Раймунд Тулузский сговорились между собой. Бульонский уступает Сен-Жиллю Антиохию, а тот в свою очередь признает его королем Иерусалима.
– Боюсь, что Боэмунд Тарентский не согласится с таким раскладом, – криво усмехнулся Вермондуа.
– Если замок Ульбаш будет находиться в руках лотарингцев, то Боэмунду ничего другого не останется, как принять условия своих соперников. О тебе, благородный Гуго, и речи не будет. Никто в твою сторону даже не посмотрит.
В словах Лузарша было слишком много правды, чтобы Вермондуа мог со спокойной душой от них отмахнуться.
– Если ты сам, благородный Гуго, не собираешься претендовать на Антиохию и Сирию, то почему бы тебе не уступить свои законные права какому-нибудь честолюбцу за хорошую плату?
– Кого ты имеешь в виду? – насторожился граф.
– Хотя бы Боэмунда Тарентского, – пожал плечами Глеб. – А замок Ульбаш в ваших взаимных расчетах станет очень весомым доводом.
Вермондуа предложение Лузарша понравилось. Антиохия была, конечно, лакомым куском, но для того, чтобы ею завладеть, у благородного Гуго не хватало сил. Однако это вовсе не означало, что брат французского короля должен был вечно оставаться проигравшей стороной в спорах, ведущихся между вождями.
– Почему бы мне в таком случае не поддержать Раймунда Тулузского? Он ведь вассал моего брата.
– Прямо скажем, беспокойный вассал, – покачал головой Лузарш. – И если к обширным владениям благородного Раймунда в Европе добавятся еще и богатейшие земли в Сирии, то, боюсь, Филиппу Французскому придется несладко. По-моему, тебе пора определиться, благородный Гуго, либо ты останешься здесь, в Сирии, либо вернешься в Европу. В первом случае, тебе следует позаботиться о земельных приобретениях, во втором – о деньгах. С помощью золота ты сможешь расширить свои владения во Франции и занять среди вассалов французской короны подобающее тебе место.
– А ты, Лузарш, уже определился?
– Мне некуда возвращаться, Гуго, – вздохнул Глеб. – Я четвертый сын в семье своего отца. До сих пор я пользовался благосклонностью короля Филиппа, но счастье переменчиво. Особенно если оно зависит от такого непостоянного человека, как твой брат. Меня бы устроил замок Ульбаш и прилегающие к нему городки и села.
– Ты хочешь обрести благосклонность нового сюзерена? – нахмурился Вермондуа.
– Я бы предпочел, чтобы этим сюзереном стал ты, благородный Гуго, – улыбнулся Лузарш. – И если ты заявишь свои претензии на Антиохию, я поддержу тебя без всяких условий. Хотя, честно тебе скажу, шансов на победу у нас будет немного.
Граф Вермондуа и сам понимал, что времени на раздумья у него практически не остается. Более того, где-то в глубине души он уже принял решение. Гуго не нравился здешний климат. Он плохо переносил изнуряющий зной. Его раздражали чужая речь и чужие обычаи. Но даже не это было самым главным. Ему не хватало сил, чтобы бороться за первенство, а ходить в вассалах у Готфрида Бульонского или Раймунда Тулузского представителю рода Капетингов не пристало. Одно дело принести оммаж, ни к чему, в сущности, не обязывающий, Алексею Комнину и совсем другое – одному из вождей крестоносцев. Это неизбежно уронило бы престиж Капетингов в Европе и привело бы к большим осложнениям внутри Французского королевства и без того раздираемого на части непокорными вассалами.