Мой прекрасный монстр
Шрифт:
— Я люблю тебя, слышишь? — шептала я, прижимаясь щекой к его щеке, чувствуя, как тепло его тела медленно угасает. — Я так сильно люблю тебя, Райт. Пожалуйста, вернись ко мне. Мы ведь истинная пара, помнишь? Ты не можешь уйти, не можешь оставить меня…
Мой голос срывался и ломался, каждое слово было пропитано такой болью, что казалось невозможным выговорить следующее. Я держала его в объятиях, баюкала его голову, как будто он мог просто спать, как будто он мог просто проснуться.
Но его глаза оставались неподвижными, смотрящими в небо, но не видящими его. Я чувствовала,
— Райт, пожалуйста, — умоляла я, прижимаясь губами к его холодеющим губам, пытаясь вдохнуть в него жизнь, отдать ему свою. — Мы столько еще не успели.
Его рука, обычно такая сильная, лежала безжизненно в моей ладони. Я переплела наши пальцы, надеясь почувствовать хоть какое-то ответное пожатие, но его рука оставалась холодной и неподвижной.
— Помогите! — закричала я, поднимая голову и оглядывая поле битвы сквозь пелену слёз, надеясь, что кто-то услышит, что кто-то сможет что-то сделать. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите! Он умирает! Пожалуйста, кто-нибудь!
Мои крики тонули в хаосе сражения. Воины продолжали убивать друг друга, не замечая, что центр конфликта, причина всей этой бессмысленной ненависти уже исчезла. Я была одна, совершенно одна со своей потерей, с телом человека, который стал моим миром за такое короткое время.
Сквозь пелену слёз я увидела, как к нам приближается высокая фигура — отец Райта. Его доспехи были испачканы кровью, на лице — длинная рана, но глаза горели яростью и болью. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было искажено таким же отчаянием, которое разрывало меня изнутри.
— Нет, — выдохнул он, увидев своего сына, и в этом коротком слове было столько боли, что даже мое сердце, уже разбитое, сжалось еще сильнее. Он опустился на колени рядом с нами, его руки дрожали, когда он коснулся лица своего сына. — Райт… мой мальчик.
Он взял безжизненную руку Райта и прижал к своей груди, и я увидела, как этот сильный, суровый мужчина плачет, не скрывая слез, не стыдясь своей боли.
Я смотрела в потухшие глаза Райта, и моё сердце разбивалось на миллионы осколков. Он был мёртв. Мой истинный, моя половина души, мой свет в этом безумном мире — его больше не было. И я тоже была мертва внутри, пустая оболочка, лишенная сердца.
Меня захлестнула волна истерики — безумной, неконтролируемой. Я кричала и плакала, сотрясаясь всем телом, сжимая его безжизненную руку в своих. Я умоляла богов, которых не знала, силы, в которые не верила, вернуть его мне, дать нам еще один шанс, еще один день, еще один миг вместе.
Боль была настолько всепоглощающей, что я не заметила, как руны на моей руке начали сиять. Сначала тусклое свечение, едва заметное в тусклом свете дня, затем всё ярче и ярче, пока не превратилось в ослепительный свет, пробивающийся сквозь ткань моей одежды.
Я почувствовала тепло, растекающееся от метки по всему телу, странное, почти невесомое ощущение магии, которая пульсировала в моих венах. Она текла как река, заполняя каждый уголок моего существа, каждую клеточку тела,
А затем этот свет начал распространяться волнами, расходясь кругами по всему полю, отделяя нас от войны. Каждая волна света несла с собой тишину, останавливая клинки, замораживая битву, принося странное умиротворение на поле, где секунду назад царили хаос и смерть.
Волны света добрались до Гэллена, и я обернулась, услышав его нечеловеческий вопль. Он стоял, скованный этим светом, его тело выгибалось под немыслимыми углами, словно внутри него боролись две силы. Его лицо, теперь полностью потерявшее человеческие черты, обнажало его истинную сущность — древнее, злое существо, веками питавшееся ненавистью и страхом.
— Нет! — прорычал он, его голос звучал как тысяча голосов одновременно, раздираемый болью и яростью. — Этого не может быть!
Но свет продолжал поглощать его, проникая в самую его суть, выжигая тьму, которая была его истинной природой. Из глаз Гэллена вырвались потоки яркого сияния, его рот открылся в безмолвном крике, и такой же свет хлынул оттуда. Его кожа начала трескаться, из трещин пробивались лучи ослепительного света, словно внутри него был запечатан фрагмент солнца.
— Проклинаю вас! — хрипел он, его голос становился все слабее, все менее человеческим. — Проклинаю вас и вашу любовь! Ненависть вечна! Она вернется, она всегда возвращается!
Гэллен раскинул руки, его фигура вытянулась, становясь всё выше и выше, превращаясь в чудовищный силуэт, который одновременно вызывал и ужас, и благоговейный трепет. А затем произошло невообразимое — его тело взорвалось вспышкой света такой интенсивности, что я была вынуждена закрыть глаза, чтобы не ослепнуть.
Крик Гэллена еще долго звенел в воздухе, даже когда его тело уже исчезло. Это был крик существа, которое жило слишком долго, которое забыло, что значит быть человеком, которое потерялось в своей ненависти и страхе.
Когда я осмелилась снова посмотреть, на месте, где стоял Гэллен, оседал серый пепел, мерцающий последними искрами угасающего света. Это было одновременно отвратительное и завораживающее зрелище — смерть существа, которое, возможно, было древнее самого времени, которое разделило наши миры и вскормило ненависть между ними.
В этот момент я услышала, как по всему полю разносится звук трескающегося стекла, словно невидимый купол, окружающий нас, давал трещины. Барьер, отделяющий миры чистых и искажённых, окончательно разрушался.
И тогда я почувствовала движение на своих коленях.
Сначала едва заметное, слабое, как дуновение ветерка. Но затем более сильное, определенное.
Сердце остановилось на миг, когда я опустила взгляд и увидела, как грудь Райта слабо поднимается в хриплом вдохе. Его веки задрожали, а затем медленно открылись, открывая эти невероятные глаза, которые я думала, что больше никогда не увижу живыми.