Мне отмщение

Медведевич Ксения Павловна

Попытавшись оттолкнуть Рами, Антара вдруг понял, что не может двинуть правой рукой - сумеречник намертво обхватил его предплечье. И вдруг плюнул на свободную ладонь и мазнул ему по глазам.

– Ты что?!..

Распахнув липкие ресницы, Антара обернулся на женщину.

И заорал - так, что чуть стены по бокам от себя не обрушил.

– Аааааа! Мамаааааа!...

И припустил из переулочка прочь.

За его спиной раздался длинный, острый, ввинчивающийся в уши вой. Но Антара не обернулся: ему хватило

одного мгновения, чтобы увидеть длинные волосатые уши и острую серую морду, желтые клыки и поднятые к маленьким голым грудям изогнутые, блестящие когти.

Вылетев из темной щели проулка на солнце, юноша на мгновение запнулся, прикрывая глаза рукавом. Проморгавшись, глянул вокруг и:

– Аааааа!..

Черный провал между серыми монолитами дохнул стынью. Три черных пса впились в него красными светящимися глазами. Антара припустил вниз по улице. В одном из загонов за жердями среди человеческих тел копошилось что-то длинное и извивающееся. С другой стороны под навесом сидел человек без лица - спереди на череп натянута была гладкая, как на заднице, кожа. Жующий рот шевелился где-то в середине горла.

– Аааааа!...

Навстречу ему выдвинулась блескучая фигурка:

– Ааааааа!..

Над головой девушки пылали языки пламени, а лицо плавилось, как золотая маска.

Кто-то его толкал, кто-то орал вслед.

В штанину вцепились - салуга?..

– Ааааааа!..

Мохнатый шар на пыльных ножках держал ткань длинными треугольными зубами.

– Ааааааа!
– и он судорожно задергал ногой.

И, потеряв равновесие, тут же рухнул.

Продолжая орать как безумный, Антара заколотил руками и ногами, отбиваясь от зубов, которые наверняка уже лезли к горлу.

– Антара, хватит орать!

Железная рука вдруг вздернула его ноги.

И Рами, криво улыбнувшись, чихнул Антаре прямо в лицо.

– Ай!

– Во-ооот, - послышалось удовлетворенное ворчание сумеречника.

Юноша разлепил глаза.

И тут же зыркнул вниз.

Никого. Никаких шаров на ножках.

Вокруг стояли, сидели, шли по своим делам люди. Кто-то недоуменно поглядывал в их сторону - ну разорались, пьяницы бедуинские, допились до джиннов в колодце...

Рами изогнул губы в бледной тонкой улыбке.

– Что это было?
– ежась под осуждающими взглядами правоверных, прошептал ему Антара.

– Гула, - так же тихо ответил ему сумеречник.
– Пошли отсюда, герой.

Пока Рами неумолимо тащил его за рукав, Антара поинтересовался снова:

– А... потом? Что это было?

– Мое второе зрение, - буркнул сумеречник, как будто это что-то ему, Антаре, объясняло.

Сзади раздалось слитное глухое рычание.

Сумеречник и человек обернулись одновременно.

Кто-то с кем-то возился прямо у лавки тандырника. Там всегда было оживленно: черные спины

теток то и дело ныряли в жерло печи, поднимающийся жар искажал фигуры, вот разогнулась женщина и вынула круглую, обвисшую у нее с ладони лепешку. Кувыркались в грязи черные от солнца дети. Садящееся над крышами солнце выжигало глаза, пускало на изнанку века волосинки и плавающие пятна.

Кто ж так рычит?

Антара сморгнул. Не было никаких детей. На щебенке улицы возились те самые салуги - черные, длинные. Как оскаленные червяки. А от них откатывался и отбивался зажатой в руке туфлей человек. Почему никто не видит? Да нужно ж...

– Стоять, - тихим страшным голосом сказал Рами.

И крепко сжал его запястье.

Из-за низкой глиняной стенки печи показалась приземистая женская фигура - бесформенная и черная. Маска-бирга расчерчивала лицо, торча над носом как клюв птицы. Человек на земле вдруг прекратил свою странную, не укладывающуюся в разум бесшумную возню с собаками. Стоя на четвереньках, поднял голову и уставился на черную тень в спиральном жаре тандыра. И вдруг сломался, сложился, схватился руками за лицо.

А потом захныкал, закхекал, завыл, раздирая на груди одежду:

– Горе мне, я грешен! Грешен! О правоверные, перед вами грешник! Да, да, я убил жену, уморил, уморил голодом в подполе!

Его вопли услышали: люди стали оборачиваться. Тетки над печью разогнулись, позабыв про лепешки. Плетущие корзины бедуины стали откладывать прутья, кто-то приподнялся на своем молитвенном коврике.

– О, я грешен! Я хотел взять молодую жену, а ту больше не хотел! Старую, больную не хотел! Я запер, запер ее, а всем сказал, что Зухра умерла от болезни!

С крыш стали свешиваться любопытные головы, откуда-то ручейком слились разложенные для просушки финики, люди подходили, подползали к карнизам, слушая крики:

– Я хотел ту невольницу, а денег у меня не было! И я запер жену и продал ее драгоценности! Оооо, я грешник!

На него уже показывали пальцем.

– Жена умерла, а я купил ту невольницу на вырученные деньги, чтобы остудить жар между бедер! О горе мне, правоверные!

Кто-то вдруг, словно очнувшись, крикнул:

– Стражу! Стражу сюда!

А человек рванул вниз ногтями по обнаженной груди:

– Мне нет прощения!

Завизжала женщина: по смуглой коже стекала густая кровь.

– Мне нет прощения!!!

И в следующее мгновение человек поднялся и скакнул в пышущий жаром тандыр.

От дохнувшей красным печки прыснули в стороны люди. Женщины махали рукавами и верещали. В суматохе кто-то задел ногой круглую деревянную крышку тандыра. Она стояла прислоненная к стене - но тут закачалась, заколебалась. И упала на низкую глиняную стенку печи. А потом подрожала в воздухе - и упала плашмя, прикрывая тандыр.