Мне отмщение
Шрифт:
А чтоб папаша твой был посговорчивей, а посредники пословоохотливей, мы еще и живности вашей прихватим. Либо шейх пожелает скотину вернуть, и сам отыщет Дахму и накажет непутевого сыночка, либо посреднику пригоним стадо барашков, и ему разом станет выгоднее вернуть Дахму законному владельцу.
Мустафа, кривясь от боли, важно кивал горячащим лошадок сыновьям:
– Мутазз, ты ведешь верблюдов, остальные пусть гонят коз и баранов!
Старшенький, Мутазз, радостно осклабился, и Мустафа, поглядев на стадо,
Верблюды бану суаль бежали мимо, один за другим, а за ними бежали приглядывавшие за скотиной чернокожие рабыни - целых пятеро. Рысят следом, не бросили верблюдов - хорошие, преданные невольницы. И быстро бегут - сильные. И бедра у каждой широкие, хорошие бедра, так и ходят ходуном на бегу. Хорошие рабыни, им и вонзить приятно, и работать хорошо будут.
Мутазз улыбнулся, провожая взглядом одну - стройную, с большими грудями, в полосатом тюрбане. Черная почувствовала на себе жаркий взгляд мужчины, обернулась и довольно осклабилась, поправляя в вырезе рубахи здоровенные холмы счастья. А больше на бабе ничего и не было - только груботканая гандура, подол такой рваный, что коленки сверкают. Мутазз с шумом втянул носом воздух. Рабыня расхохоталась и побежала дальше, покачивая мощными бедрами.
Что б его сыну не радоваться: баб пять голов, и их семеро. Надо только проверить, не в тягости ли какая - чужого ребенка по закону можно продать, причем выгодно. Вон, старый Авад как распорядился сводным братом Антары: мальчик подрос, так шейх его не просто на рынок отвел, и не на скотину сменял, а привез в аль-Румах на ярмарку и заплатил заезжему харранскому лекарю. Тот сбрил парнишке яички, оставив зебб - говорили, что за таких евнухов в городах готовы платить любые деньги - и, как Салим поправился, шейх продал его в Марибе за двадцать золотых. О! Двадцать динаров за сына черной рабыни! Да, Авад всегда был хитрым.
И вдруг над пустыней послышался заливистый, жуткий собачий вой.
Мустафа разом покрылся холодным потом и прекратил мечтать о прибылях и рабынях.
Гончие. Гончие Хозяйки Судьбы.
– Чего им надо?..
– Мутаззу тоже стало не до сладостных мыслей.
Вой доносился с ближайшего всхолмья. Опустив факел, Мустафа вгляделся в ночную темень - так и есть. Все три салуги сидят на гребне холма и воют.
– В-великая н-ночь з-завтра...
– пробормотал сын.
Мустафу из холода бросило в жар: ну конечно. Великая ночь. Ночь Манат, когда богиня выпускает гончих на свободу. Всякий, кто не укрылся в шатрах под защитой амулетов, падет жертвой богине воздаяния. По новой вере ночь эту теперь называли Ночью Могущества - мол, именно под ее покровом Али получил в пустыне откровение Книги, а в Книге сказано, что человек будет прощен, если раскается.
Мустафа забыл про боль в ранах и поежился от стылого страха: прощен? Как же. Это глупые сказки. Злое дело не прощается никогда,
– Они не зря воют, Мустафа, - тихо сказал старческий голос.
Под стремя подошел старый Имад, которого брали в набеги ради мудрости и искушенности в статях коней и верблюдов.
– Псы Хозяйки хотят нам что-то сказать, - добавил седой бедуин.
– Или показать - на том всхолмье.
И мрачно, твердо добавил:
– Я уже отжил свое, и пойду сам. Вы же оставайтесь и не ходите.
Ему не стали возражать - лишь молча и торжественно поклонились.
...Они ждали знака от Имада долго - то и дело поглядывая в низину, на растревоженное гвардейским налетом становище бану суаль. К счастью, соседям было не до гоняющих их скотину храбрецов мутайр - ветер то и дело доносил снизу женские вопли и причитания.
А старик взошел на холм, поклонился псам - и вдруг присел на корточки. Салуги тут же исчезли, словно их и не было. А Имад распрямился и крикнул:
– Всевышний велик! Гончие богини привели нас к виновнику наших бедствий! Идите сюда, здесь без чувств и оружия валяется сумеречник, похитивший надежду мутайр и их главное сокровище!
Самийа приволокли быстро. Тот, как тряпка, болтался в руках воинов - видать, хорошо его в драке угостили, раз сознание потерял. Мустафа вздернул обвисшую голову за спутанную гриву и с размаху ударил по щеке. Потом по другой.
Сумеречник глубоко вдохнул и распахнул глазищи. Рванулся. Почувствовал веревки на локтях и запястьях. Рванулся снова. Снова получил по морде.
– Куда Антара повел кобылу? К кому?
– тихо и раздельно спросил Мустафа.
Самийа молча плюнул ему под ноги кровавой слюной.
– Говори, - улыбнулся Мустафа.
И с размаху наподдал твари ногой поддых. Самийа охнул, мотнул головой, снова плюнул.
– Во вьюк его, - приказал бедуин.
Сумеречник показал острые хищные зубы:
– Не скажу, не надейтесь!..
– Скажешь, - улыбнулся Мустафа.
– Мы умеем спрашивать, о дитя сумерек.
Проводив глазами фарисов, волокущих за локти рычащего и бьющегося самийа, он усмехнулся - "не скажу, не надейтесь"! Ну-ну...
И сделал знак своим людям - уходим.
Оглянувшись в последний раз на становище бану суаль, бедуин увидел удаляющуюся цепочку огней - факелы. Гвардейский отряд не стал ждать утра и отправился обратно в аль-Румах. Облегченно вздохнув, Мустафа восславил Всевышнего и пустил лошадь галопом.
Когда окончательно рассвело, Антара перешел на тряскую рысь. Точнее, на рысь перешла Дахма. Чудо-кобыла все ж таки приморилась после ночной скачки и галоп более не тянула.