Маленькие тайны
Шрифт:
Задумалась. Так сразу и не скажешь...
– Наверное... вот эта. И эта, - наконец решила и ткнула в разные концы зала. Затухающее огненное небо и залитый слепящим солнечным светом лес. Женщина, волосами которой играет ветер - набросок, но краски ему не нужны. Выглядит удивительно... цельно, да.
Илья подошел ближе.
– А... Эту я нарисовал когда начал впервые встречаться с девушкой. Назвал ее "Закат детской жизни", - хохотнул. Столкнулся с моим взглядом, поднял вверх руки.
– Шучу. Однажды шел с занятий, возле реки, и поймал удивительный закат. Тогда со мной был большой альбом, но пенал я оставил в школе. Пришлось рисовать подручными
– Мечтательная улыбка, которую закрывает поднесенная к губам рука, и смех, заметить его можно только по вздрогнувшим плечам. Взгляд, устремленный к картине, но не видящий ее. Будто Илья сейчас далеко-далеко.
– Никогда не забуду. Перемазался весь, едва не лопаясь от натуги чтобы лист сильно не запачкать. А с какой аккуратностью нес домой! М-да...
Он изменился и это трудно не заметить. И стал как его картины.
Но никогда не смогу объяснить - что же это значит.
– А эта? Ткнула пальцев в сторону другой.
– Кто эта женщина?
Илья вздрогнул и вынырнул из своих мыслей.
– Это мама.
– Улыбка приобрела теплоту. Сердце екнуло.
– Два года назад нарисовал на ее юбилей.
– Удивительно красиво, - кивнула. Жалко что кроме этого ничего не могу сказать. Не хватает слов.
Илья от этой скромной похвалы весь расцвел.
– Правда? Я рад.
Еще раз кивнула и отошла подальше. На всякий пожарный. И решила получше осмотреть обстановку его творческого "уголка".
– Знаешь, - через какое-то время проговорила, - у тебя все картины красивые. Ты - настоящий талант.
– Я не могла не похвалить еще раз. Очень хотелось. Так как я ничем не одарена, то всегда очень высоко ценю чужое творчество. Особенно если оно... такое. Ноги сами вынесли к мольбертам. Набросок. Только самые основы, штрихи, едва позволяющие угадать, что же будет изображено. Очень едва.
– А это что?..
Васильев выскочил как черт из табакерки и быстренько накинул ткань поверх мольберта.
– Оу. Это пока смотреть нельзя.
И я снова могла полюбоваться - без всякого сарказма - на смущенного Илюшу. Черт! Как же я привыкла его так называть...
– А кто там?
– не отставала.
– Какая-то... женщина?
– Почти.
И по виду было видно - больше от него ничего не добьюсь. Пришлось отстать. Но что же он так скрывает - вечно встает так, что не подступишь к мольберту.
– Ого!
– теперь я стояла возле стеллажа и разглядывала содержимое его полок.
– Сколько красок... зачем тебе столько? Чего смеешься?
– Это глупый вопрос, - сквозь смех выдавил откровенно забавляющийся Илья.
– Красок никогда не бывает много.
– Они же все одинаковые!
– присмотрелась. Ну, не все, но многие. И я никак не могла взять в толк, зачем ему одинаковые цвета. Про запас собирает?
– Не скажи. Вот, смотри, вроде все красные, так?
– Кивнула.
– Нет.
– Удивилась. Васильев подошел вплотную, и я как-то не почувствовала дискомфорта. До того, как об этом задумалась.
– Осмелишься дать мне руку?
– Подумала. Но протянула, не особо забивая голову. Надеюсь, он ее не откусит... грубая попытка пошутить чтобы расслабится. Фиг помогло. Он повернул мою ладонь тыльной стороной к себе и только намеком сжал. Другой уже взял с полки маленькую баночку и отвинтил крышку. Раз - и как по волшебству в ладони оказалась бежевая толстая кисть. Темный хвостик обмакнулся в ярко-алый и кисточка перекочевала в мои
Илья подошел совсем близко - спина касалась его груди.
– Расслабь кисть, - негромкое замечание немного выше уха.
– Вот берем эту.
– Он поднял мою руку, поднес к бумаге и отпустил, перехватив контроль чуть ниже. Получился длинный мазок.
– Та-ак... Сполоснем.
– К стакану. В прозрачной воде растворяющаяся краска смотрелась словно дымка.
– Подожди, нужно снять последнюю каплю.
– Кисть прижалась к стенке стакана, и вниз скатилась капля окрашенной воды.
– Да, так, - похвала с оттенком или гордости, или довольства...
– А теперь откроем питерскую гуашь.
– И когда он успел достать еще одну банку?
– Знаешь, в чем ее особенность?
– спросил, когда кисть тянулась к новой краске.
– Все цвета получаются с таким серым налетом. Самое то, когда нужно рисовать что-то мрачное, темное или показать контраст.
– Новый мазок рядом с предыдущим и Илья отвел мою кисть, давая полюбоваться результатом. А он прав... Мистер Проницательность заметил, опять не знаю как.
– Видишь, разница. И со всеми так.
Мы замерли, молча. А когда пришла в себя, высвободилась и отошла. И меня совсем не держали.
– А в тюбиках что? Попробовать можно?
– Это масляные краски. Их не... нужно на бумагу.
– А это?
– ткнула уже в другой ряд тюбиков.
– Акрил. А вот эта линия флуоресцентная. Мне нравится выделять ею отдельные детали. В темноте получаются удивительные штуки.
– Ничего не поняла, но впечатляет.
Пробежалась пальцами по краскам. Но все же их очень много - и не переубедит он меня!
– Прости, я тебя наверное заболтал. Как только дело касается рисования, меня переклинивает.
Улыбнулась. Получилось так естественно.
Вот идиот. И чего извиняется?
– Ничего. Такой - ты забавный. А еще... трудно объяснить. Вокруг тебя появляется такая... атмосфера... даже не знаю, как сказать... заразительная. Хочется и самой попробовать.
– Что? Я - и смутилась?.. Дела.
Мягкая улыбка.
– Хочешь, немного поучу?
– Наверное...
– Тогда иди ко мне ближе. Или боишься?
Не знаю. Я уже ничего не знаю.
И я снова оказалась в его объятиях.
– Не стискивай кисточку так сильно, - сквозь тихий смех. Да как? Ее что, совсем не держать?
– Расслабься. Иначе не получится плавных мазков.
– Да расслабишься тут, - проворчала. Снова смех.
– Я тебя настолько волную? Шутка. Просто шутка, не кипятись. Что рисовать будем?
Не думая, брякнула:
– Огонь...
Ощутила как Илья кивнул - он прижался щекой к моему виску.
– Закрой глаза. Представь себе что хочешь нарисовать... Представила?
Да. Само собой как-то возникло. Неудержимая стихия, ограниченная камнем, роняющая отблески на его волосы, вихрящаяся искрами в глазах... И тепло. Много тепла.
Кто знает, может и это Илья умудрился понять. Кто его знает.
– Умница. А теперь начнем.
Первые мазки ярко-алой краски взметнулись вверх как настоящие языки пламени.
Я запомнила, Себастьян, те дни очень хорошо, и знаешь почему? Ведь именно тогда я поняла себя, приняла все, перестала бороться. А зачем? Бесполезно встречать лбом локомотив. Наши с ним отношения изменились. И я не могла даже предположить - насколько сильно.