ЛЮБЛЮ
Шрифт:
но появившаяся в верхней части живота, подкатывала комом к горлу.
Рвота казалась неизбежной и должна была наступить вот-вот. Веки
стали свинцовыми и смежились с такой силой, что было ясно, больше
не разомкнутся, глаза словно провалились в глубокую, тёмную, горя-
чую яму. Ноги онемели, стали ватными и совершенно не ощущались,
было непонятно на чём он стоит. Руки, обессилев, безвольно пали.
Шея, единственно сохранившая чувствительность, ощущала
что-то прочное и холодное.
– Верёвка, – подсказал чей-то голос со стороны.
– Верёвка, – повторил Степан мысленно, шевеля при этом сухи-
ми губами.
– Это просто. За тобой только шаг, – снова сказал голос со сто-
роны. – Всё остальное мы сделаем сами.
– Кто вы? – Спросили его губы.
Голос не ответил, а спокойно и твёрдо повторял своё:
– Шагай, мы ждём, – и, почувствовав покорство, стал даже при-
казывать. – Ну, же! Шаго-ом марш!
Губы Степана задрожали, и, прилипая одна к другой, как два
безжизненных осенних листа, повинуясь, ответили:
– Я скоро, сейчас, подождите.
И действительно, словно получив приказ, ноги из ватных пре-
вратились в каменные и, не сгибаясь, поползли к краю стула.
– Сейчас, подождите, я скоро, – шептали губы, с болью сопри-
касаясь, и этим шёпотом двигая ноги.
На каждое слово делался шаг, даже не шаг, шажок. Делался, де-
лался, делался. Всё ближе и ближе пододвигая тело к краю. И вдруг, в
бесчувственную голову Степана молотком ударила и молоком разли-
лась какая-то удивительно красивая, до боли знакомая музыка. Она
звучала громко, отчётливо, с той особенной обострённой ясностью, с
которой он никогда ничего не слышал. Это показалось ему странным,
и помешало тотчас вспомнить и определить, откуда она. А вспомнить
– 181 –
почему-то было необходимо, и он стал напряжённо вспоминать и ду-
мать о том, что это могла быть за музыка, и где он прежде мог её
слышать. Но вместо мыслей в голове, как на экране, он увидел слепя-
щую взор синеву, и было непонятно, что это? Море ли это, небо, цве-
тущее поле, или быть может всё вместе взятое, слившееся в его вооб-
ражении и представшее внутреннему взору в единстве своём. Вдруг
он вздрогнул, озноб молнией прошиб его тело. Всё исчезло.
«Так вот почему мне нужно было вспомнить эту музыку», – по-
думал Степан, легко раскрывая глаза.
Он вспомнил. Музыкой было не что иное, как приветствие, при-
думанное болельщиками для поддержки своей команды, а исполня-
лось оно в данный момент посредством многократных
звонок. А иначе говоря, кто-то давно домогался, чтобы его впустили.
– А кто же, как не Лариса? Она, да с ночевкой, – сказал голос
со стороны, как бы продолжая ещё не оформившуюся в голове Сте-
пана мысль.
– Дзынь-дзынь... дзынь-дзынь-дзынь... дзынь-дзынь-дзынь-
дзынь... дзынь-дзынь! – В очередной раз зазвенело в его ушах и, не
успев закончиться, тут же повторилось.
– Она, – подтвердил голос со стороны и, забравшись Степану в
голову, загудел в ней колоколом, - Она! На! На!
До боли в горле захотелось пить. На подоконнике, в стакане, за-
манчиво блестела вода. Ослабив петелечку и высунув из неё голову,
Степан осторожно погладил шею и, совершенно убедившись в том,
что он свободен от петли, стал слезать со стула. Для чего присел, снял
сначала одну ногу и хотел её поставить на стол, что бы оперевшись на
неё, снять затем со стула вторую. Но, сняв первую, понял, что остав-
шаяся нетвёрдо стоит и попытался снятую ногу вернуть на место, из-
за чего только окончательно потерял равновесие и всем телом, вместе
с непослушными ногами, кубарем полетел вниз, ударившись головой
и об стол и об пол.
Сняв с подоконника дрожащими руками стакан и глотая, став-
шую сладкой, воду, он с удивлением заметил, что сидит на усыпанном
осколками полу, и впервые видит, как это красиво. В лунном свете ос-
– 182 –
колки блестели и походили на звёзды, горстями рассыпанные по не-
босклону.
– Сейчас, сейчас, – думал Степан про себя, стуча зубами о стек-
лянную стенку стакана, слушая неумолкающие звонки. – Ты у меня
заваришь крепкий.
Всклокоченный, злой, оглушённый звонками, готовый с порога
гнать взашей, Степан распахнул входную дверь и вместо предпола-
гаемой Ларисы, увидел нечто неожиданное. Композицию, состоящую
из трёх самостоятельных фигур. Центральная, самая несовершенная,
похожая на живого человека, увидев его, стала тыкать ему в грудь
пальцем и громко смеяться. Перестав тыкать и не переставая смеять-
ся, она взяла в руки две другие фигуры, напоминавшие авоськи с бу-
тылками пива и пошла прямо на него. Степан посторонился.
– А я у генерала сидел! – Донеслось с кухни. – Пришлось с ним
водочку выпить. Мы слышали, как ты пришёл, да неудобно было сра-
зу же из-за стола бежать. Ты только не грусти. – Он снова засмеялся. –