ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

такой период в моей жизни, когда передо мной открылись две доро-

ги – мучиться на постылой работе, получать деньги, которые зарабо-

танными не считаешь, пропивать их, или же, прекращая заниматься не

своим делом, уходить с завода и делать то, что нравится, в ущерб об-

щественному мнению. Выбрал вторую. Не обошлось без сложностей.

Матушкины подруги, узнав, что я бросил завод и сел за письменный

стол, советовали ей сдать меня на время в сумасшедший

дом, чтобы

мог я там подлечиться и снова вернуться на завод. Поверьте, совето-

вали, чистосердечно желая добра и ей и мне. И я их всех знаю, все

они, как и мама моя, не злые, а напротив – очень добрые, порядочные

люди. Люди своего времени, своих представлений о жизни. Когда же

я маме объяснил, что такое их добро является злом для меня, она мне

не поверила, ведь за ней стояла вся её прожитая жизнь, а подругам

своим стала лгать, говорить, что я и без сумасшедшего дома одумался,

пришёл в себя и вернулся на старое место. Встречаюсь с её подругами

на улице, и они видят меня трезвым, чего не было, когда работал в

цеху. В их головы закрадывается сомнение, и они спрашивают, дейст-

– 169 –

вительно ли я вернулся на завод? Я, не желая, да и не умея обманы-

вать, говорю, не вернулся, сижу дома и пишу. Они звонят маме: «Как

так?». А она своё: «Он работает на старом месте». Вот вам и ещё один

рассказ. Мне легче так, ей эдак. Но, только не подумайте, Анна, что я

жалуюсь. Мне жаловаться грех. Я вот ругал коммунальные квартиры

и соседей, но вот сижу же по ночам на кухне, жгу свет, и никто за это

не бранит. Хотя, быть может, не ругают оттого, что за свет платим мы,

а клеенку, которая способна выгорать, соседка на столе не держит. Да,

и стол свой на кухню не выставляет. С соседкой живём мы мирно.

Мусор мы ей в чайник не кидаем, и не потому, что чайника у неё нет,

и сырую воду она предпочитает кипяченой, а потому, что всё это

смешно и недостойно человека. Впрочем, и она не кидает, потому что

с момента вселения ничего не мела и не мыла. Так что условия для

работы у меня самые благоприятные. Временами, правда, я дуюсь на

родных, надуваю щёки, но это больше от того, что сам не совершенен

и глуп. Условия для работы самые превосходные. Это я, не кривя ду-

шой, говорю.

– Вы всё-таки поедете к печнику? – Вдруг спросила Анна.

– Да. Два-три дня меня в городе не будет. Не бойтесь за меня,

ничего со мной не случится.

– Правда?

– Правда. Я, когда буду ложиться спать, глаза

закрывать не бу-

ду. Стану за печником следить на всякий случай, что бы вы здесь со-

вершенно были спокойны. Да?

– Да, – рассеяно сказала Анна и, что-то припомнив, добавила. –

Как вы страшно всё это рассказали. Так перед глазами печник и стоит.

Пьяный, огромный, с блестящим топором в руке. Не ездите к нему,

пожалуйста. А, то... – не договорив, она снова расплакалась.

– Ну, вот, – добродушно сказал Фёдор и рассмеялся. – Я же по-

обещал. Всё будет хорошо. Не верите?

Анна издала губами писклявый звук, который должен был озна-

чать слово «верю».

– Вот. Я же вас не обманывал?

– Нет, – произнесла Анна более отчётливо.

– 170 –

– И на этот раз не обману. Успокойтесь. Никуда по возможности

отсюда не уходите. В любом случае дождитесь меня. А ещё я вам ос-

тавлю свой адрес и телефон.

Анна и Фёдор, решили вдруг прогуляться. Вышли на улицу,

стояла тихая ночь.

– Посмотрите! – Восторженно сказала Анна, показывая на не-

бо. – Какое светлое!

Фёдор поднял глаза и согласился с Анной. Небо действительно

было необычным. Светло-голубое, не ночное. С множеством звёзд и

без единого облачка.

Не сговариваясь, они взялись за руки и тихо пошли по безлюд-

ной московской улице на восток, навстречу новому дню.

*

*

*

Придя в четверг, восемнадцатого, вместе с Фёдором к Черногу-

зу, Степан и всю пятницу провёл у Корнея Кондратьевича.

Двадцатого, прямо от дяди, он собирался ехать в Цихисдзири, а

оттуда в Батуми. Степан любил Кавказ, Черноморское побережье.

В четверг, когда Фёдор, очнувшись в одиночестве за столом,

вошёл в комнату с роялем и увидел Черногуза плачущим, он нисколь-

ко не сомневался в том, что Корнея Кондратьевича растрогала музы-

ка. Но он ошибся. Черногуз плакал не от звуков, издаваемых роялем, а

от рассказа племянника.

Степан рассказал дяде о том, как после поминок Петра Петро-

вича, поехал с Галиной Макеевой, на такси отвозить домой её инсти-

тутскую подругу. Как та подруга, боясь темноты в подъезде, попроси-

ла проводить её до квартиры. Галя осталась ждать в такси.

Выйдя из подъезда через пять минут, совершенно забыв о

Макеевой, он расплатился с таксистом и сказал: «Езжай, шеф, я ос-