ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

потерпевшего, кинувшегося, в свою очередь, за ним. С этого всё и

началось.

Отбиваясь, хулиган стал задевать ботинками совершенно посто-

ронних и не заинтересованных в драке людей. Но, так уж заведено,

что если по-настоящему задеть кого, то человек из постороннего на-

блюдателя немедленно превращается в самого горячего участника.

Что и произошло. Десятки людских рук стащили, а, точнее, сорвали

хулигана с поручней и, кинув его на

пол, стали топтать ногами. Что

незамедлительно напугало и возмутило людей, от хулигана не постра-

давших, потребовавших и приложивших свою руку к тому, чтобы из-

биение прекратилось.

Продолжалось бы всё это неизвестно сколько, если бы води-

тель, извещённый о происходящем, не подогнал бы автобус к посту

милиции. Увидев жёлтую машину с синей полосой и сотрудников в

форме, стоящих рядом с ней, в салоне воцарилась прежняя, не харак-

терная для общественного транспорта, тишина. Всё само собой нор-

мализовалось.

– Ты, что ли, буянишь? – Спросил полный краснощёкий мили-

ционер у Фёдора, когда открылась передняя дверь.

– Нет. Не он, – вступились сразу несколько мужских и женских

голосов. – Вот они. Проходите сюда.

– 82 –

Через несколько минут водитель, выругавшись на отказ мили-

ционера поставить в путёвке отметку о задержке, повёл автобус даль-

ше. Среди пассажиров не было хулигана в зелёной кофте, не было

двух товарищей, известных по истории с разбитой бутылкой, и все в

автобусе вели себя так, словно и драки не было. И только девушка, на

которую загляделся Фёдор, тихо и ни для кого незаметно плакала.

Она вышла на одной остановке с ним, и никто не мог подсказать

ей дорогу к дому, хорошо известного Макееву.

– Я покажу. Нам по пути, – сказал Фёдор, стараясь дышать в

сторону.

Посмотрев на него, девушка кивнула.

Они шли мимо собачьей площадки, построенной энтузиастами

на том месте, где когда-то дымил цех обувной фабрики, а потом лежа-

ли горы обломков и хлама. Мимо магазина с названием «Свет».

Шли рядом, молча, несколько раз поворачивались лицом друг к

другу, как бы желая заговорить, но так и не решались на это.

Дойдя до кирпичного дома-башни в двенадцать этажей, Фё-

дор сказал:

– Ваш.

– Большое спасибо, – услышал он в ответ и долго ещё вспоми-

нал эти слова и ангельский голосок, каким слова эти были сказаны.

Застав дома Максима, лениво черпавшего ложкой щи, и матуш-

ку, собиравшую рюкзак для деревни, завязавшую бессмысленный

раз-

говор о работе, Фёдор сел на диван и уставшим голосом сказал:

– На работу, говоришь? Сегодня утром предложили, весёлую и

высокооплачиваемую. Сразу хотел рассказать, как пришёл, да ты со

своей деревней не дала.

– Ну, и слава Богу, – с облегчением в голосе сказала Полина

Петровна, – хоть мышцы разомнёшь слегка, а то засох весь.

– Что за работа? – Спросил Максим, бросая ложку на стол и

отодвигая от себя тарелку.

– Вы же не слушаете, перебиваете. А, надо по порядку, с самого

начала рассказывать. Иначе не поймёте.

Дождавшись, пока домашние успокоились, Фёдор стал излагать:

– 83 –

– Неделю назад сел я на конечной в автобус и жду, пока отпра-

вится. Смотрю, бежит женщина. Пока бежала, успела всего меня через

окошко рассмотреть. Почему-то сразу догадался, что сядет именно ко

мне. Хотя мест свободных было предостаточно. Так и есть, села и

долго не думая – с места в карьер. Имея полную сумку талончиков,

подглядел, прошу прощенья, отыскала медный пятак и с ним ко мне:

«Не продадите талончик, мужчина»? Нет, говорю, не продам, женщи-

на. Признаюсь, грубо ответил, последнее слово, так прямо с обидной

интонацией и произнёс.

Она обиделась. «Как, вас никогда не называли мужчиной»? Нет,

говорю. Говорю не с тем, чтобы беседовать, а так, чтобы отстала от

меня. «Ах! Я вам соболезн ую». Да, да, не собол езную, а соболезн ую,

с ударением на последний слог сказала. После этой перепалки она ку-

пила себе талончик на стороне, пробила его и временно успокоилась.

Еду и думаю про себя: нет, эта не из тех, что спокойно ездят, эта себя

ещё покажет. И сам сделал ошибку, совестно стало, что нагрубил, по-

лез извиняться.

Только повернулся, полслова сказал, даже договорить не дала.

Глазами сверкнула и демонстративно на весь автобус: «О чём вы? Я

вас не понимаю». После этого я отвернулся к окну и ехал молча, а она

разошлась, стала по-польски на весь автобус говорить, обращаясь ко

всем подряд. Стала спрашивать обо всём, что в окно увидит, не у ме-

ня, а у всего салона. И так до Кутузовской без передышки. Точно её

лихорадило. На Кутузовской вышли, идём. Она идёт тихо и постоянно

на меня оглядывается, и тут я снова не выдержал, подошёл.