ЛЮБЛЮ
Шрифт:
Медведица отняла у внука и внучки обсосанные куски, не поле-
нилась, достала сахар даже у хомяка из банки, бросила всё это добро в
бочку с брагой и только после этого успокоилась.
Напрасно Анна просила этого не делать, обещая купить сахар,
её не слушали. Дети снова стали плакать, насилу Анне их удалось
отвлечь и успокоить. Она стала делать им из бумаги кораблики, па-
роходы с трубами, журавликов и лишь только заметила, что они кло-
нят головы
свою постель.
Увидев это, старуха, прокашлявшись, возроптала.
– Что делаешь? Сама-то где спать будешь? Они же писуны. Их
за это в детский сад не взяли. Смотри, напрудонят целое море.
– Постираю, – ответила Анна. – А, спать мне всё равно где, я и
на полу хорошо высплюсь.
– Ишь, расхозяйничалась. А что, как прогоню?
– Вы, Матрёна Васильевна, не пугайте, не боюсь. Если ещё раз
так скажете, сама уйду.
– Что ты, что ты, Нюра, я пошутить хотела, – испуганно загово-
рила старуха. – Да, и куда пойдёшь? Тебе ж идти некуда?
– Пойду куда-нибудь. Не пропаду. Мир не без добрых людей.
– Так ты, как проснуться, и кормить их будешь?
– Конечно, буду, не голодом же морить.
– 370 –
– Да, Нюра, я-то знаю, что такое голод. Брат у меня в тридцать
втором годе от голода на руках умер. Всё стонал до последней мину-
ты: «хлебушка, хлебушка, дайте хлебушка».
Матрёна Васильевна встала, подошла к росшему на подоконни-
ке лимонному деревцу, отрезала собственноручно, единственный
жёлтый лимон и подарила его Анне.
– С чаем пей, – сказала она. – Медведице не давай. Хотя, пожа-
луй, как знаешь. На меня сердца не держи, я уже старая, из ума выжи-
ла, молодых не понимаю. Бывает, скажу, что не так, ты за это прости.
– И вы меня простите, Матрёна Васильевна, если что не так.
И не стесняйтесь, если что не так, говорите.
– Перестань, – прослезилась старуха, – всё хорошо, всё так. –
Она вытерла слёзы и спросила. – Зачем пугала, что уйдёшь?
– Не буду больше, – пообещала Анна, но старуха не успо-
каивалась.
– Тебе разве плохо? – Интересовалась она. – Если Медведица
обижает, только скажи. Позову участкового... В один миг за ней
двери закроем.
– Да, что вы, Матрёна Васильевна, успокойтесь. Мне у вас хо-
рошо, никто не обижает. Не думайте об этом, давайте чай с лимо-
ном пить.
После этих слов старуха успокоилась. Анна заварила свежий
чай и, разрезав лимон пополам, отрезав от середины дольку, бросила
её в стакан Матрёны Васильевны.
На полу
на спящих детей, умилялась, принесла раскладушку с матрасом, по-
душку и свежее бельё.
После того, как Тося ушла, а старуха уснула, Медведица, сидя
на кухне, попивая чай без лимона, боялась отравиться, шёпотом рас-
сказывала Анне те причины, из-за которых в минувшем споре держа-
ла сторону Глухарёва, выступая против дочери.
– Ты её не знаешь, она сама хороша, – говорила Медведица о
дочери. – Другой бы убил давно, а Глухарь притерпелся к её изменам
и сдался. Она, когда крутила хвостом, прямо в глаза ему говорила:
– 371 –
знаю, что меня убить надо и если бы убил, в обиде не была. Ну, а ко-
гда убить не можешь, тогда фокусы мои терпи. И он терпел и до сих
пор терпит. Вся беда оттого, что она, подлая, страх потеряла, а с ним и
совесть. А, зять у меня хороший, он, когда пивом в палатке торговал,
Тоська была, как шёлковая. Да, и то сказать – в белом халате ходил,
как доктор-врач какой-нибудь. Мне нравилось, когда он был в белом
халате. Белый халат, он, знаешь, человеку представительность даёт.
Глухарь мне много рассказывал тогда, о своей работе. Одному пива не
долил, тот в амбицию, чуть ли уже с кулаками не лезет, но прежде, всё
же интересуется: «Ты чего не долил-то?». А, зять ему: «Зато не раз-
бавляю». Тот сразу и заткнулся. Но, перед тем ещё сказал: «Это, точ-
но, пиво неразбавленное». А, Глухарь мне так говорил: «зачем я, мам,
буду людей травить, доливать чего-то? Я с шофёром договорюсь,
норма триста литров, а он мне триста пятьдесят зальёт и я уже в нава-
ре. Зачем мне людям здоровье гробить? А, шофёру я дам, сколько на-
до и он доволен». А емкостей свободных у него там, в палатке, много,
было, куда лишнее пиво залить. И поверишь, в последнее время, как в
палатке работал, он совсем не пил, стоял у него под прилавком ящи-
чек с минеральной водой вот и всё. Ну, а потом, как поругался с на-
чальником, выгнали, с тех пор и запил. И для моей заразы сразу неми-
лым стал. Сучка, нет ей другого слова, а муж у неё золотой. Да, у него
такая тяжёлая судьба, детство какое трудное было, всё же это надо
понять. Его мать родила и кормить отказалась, поступила хуже свире-
пой волчицы, та и то дитё своё не бросает. Бабка-мать её научила, ска-
зала: «не корми его, пусть умрёт». Не хотели они ребёнка. Мать бро-