ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

тихристу приходить? Некуда.

– Очень интересное замечание, – сказал Ватракшин и, кинув

мгновенный взгляд на Фёдора, через зеркальце, тут же спросил. –

Бьюсь об заклад, что вы со словами о злых гениях не согласны?

– Не согласен, – подтвердил Фёдор. – Для меня слова пушкин-

ского Моцарта очень дороги и изменениям не подлежат. Могу объяс-

нить, как я это понимаю.

– Сделайте одолжение, – хохотнул Ватракшин.

– 377 –

–

Гений, человек избранный для утверждения добра. Он на об-

думанное зло, коим злодейство, бесспорно, является, конечно, не спо-

собен. Так было, есть и будет всегда. Признаюсь, считаю, что и вы,

Илья Сель... – Фёдор запнулся.

– Сельверст. Сельверст, русское имя. Не Сельвестр, а Сельверст,

Сельверстович, – тут же подсказал и объяснил Ватракшин.

– Да, спасибо, – продолжал Фёдор. – Считаю, что и вы, Илья

Сельверстович, точно такого же мнения.

– Да. Такого же. А почему? С чего это вы так узнали?

– Потому, что вы достаточно умны для того, чтобы разбираться

в простейшем.

Фёдор намеренно грубил, мстил Ватракшину за то, что, когда об

отце Арсении тот говорил «ненавижу», не сказал вовремя своё «люблю».

– Достаточно? – Хихикнул Ватракшин. – Ну, что ж, спасибо и за это.

Всю оставшуюся дорогу провели в молчании. Подъезжая к мес-

ту, свернули на специальную дорогу, проехали мимо автодорожного

знака с изображением кирпича и, въехав за забор, отделявший дачный

посёлок от внешнего мира, очень скоро оказались у дома Ильи Сель-

верстовича.

Дом был большой, в два этажа. Построенный из белого кир-

пича, имел четырёхскатную медную крышу и множество окон, бал-

конов и труб.

Из-за того, что все эти окна балконы и трубы были расположены

на разных уровнях и разнились в размерах, создавалось впечатление,

что дом изломан и перекошен.

Фёдор ещё не знал, как дом устроен внутри, но снаружи вид у

него был непривлекательный, можно сказать – нелепый.

О своих замечаниях он никому ничего не сказал, впрочем, его и

не спрашивали. Хозяину, как казалось, было всё равно, какое впечат-

ление его жилище произвело на гостей, а проснувшаяся в машине Ма-

рина, снова ходила томная, ничего не замечала и похоже, опять с от-

крытыми глазами спала.

Сразу по приезду Илья Сельверстович повёл Фёдора и Марину к

небольшим хозяйственным постройкам, прятавшимся за домом. Пока-

зал зверей и птиц из «живого уголка» своей дочери, Ядвиги. Карлико-

– 378 –

вого петушка, двух серых гусынь, одного белого гуся и крольчиху с

крольчатами.

– Я взял

её покрытую, – стал Ватракшин рассказывать о

крольчихе. – Обещали, что четырнадцать штук принесёт, а она вот

только шестерых. И тех поначалу прятала, нельзя на них было даже

взглянуть, сразу бы загрызла. Это всё дочь моя, Ядвига, знает. Она

за ними следит.

Он открыл крышку у ящика и стал доставать оттуда крольчат.

– Держите, – говорил он, протягивая кроликов Марине и Фёдо-

ру. – Теперь можно. Вы их за уши берите, их надо за уши держать.

Фёдор взял крольчонка за уши, как учили, но крольчонку это

явно не нравилось, он весь дёргался, стараясь вырваться. Лишь после

того, как Фёдор подставил ему под задние лапы ладонь и усадил его

на неё, крольчонок успокоился и затих.

– Видали, какие? – Говорил Илья Сельверстович, разглядывая

крольчат. – Смотрите. Видите, у них ушки чёрные, хвостики чёрные

и носы чёрные, это они в папашу. Мать у них белая, без единого

пятнышка.

Ватракшин рассказал о том, какая крольчиха заботливая мать,

затем сказал много лестного о карликовом петушке, особенно отметив

тот факт, что петушок кричит «кукареку» ровно через час и не просто

так, как взбредёт ему в голову, а именно в шесть, семь, восемь, девять

и так далее. То есть, является фактически живыми часами. Рассказал

о том, что гуси очень умные и любят слушать разговоры. Что гусак

одну гусыню любит, а другую щипает, житья не даёт.

Гуси и впрямь смотрели на Илью Сельверстовича так, что каза-

лось, они его слушают и понимают.

После зверинца хозяин пригласил в дом, на лёгкий завтрак. Зав-

трак, на самом деле, был лёгкий, символический – чай и варенье. Даже

хлеба к варенью не подали.

Служанка, которую в своё первое посещение Ватракшина, Фё-

дор видел на московской квартире, жила и хозяйничала теперь на да-

че. Завтракали втроём, сидя за круглым столом, на просторном балко-

не второго этажа. Выпив чашку чая одним махом и нервно поковыряв

чайной ложкой варенье, положенное в блюдце, Ватракшин вдруг без

всяких видимых причин заговорил о народе. Заговорил так, словно

– 379 –

Фёдор и Марина до этого без умолку болтали, не давая ему вставить

слова и только теперь, наконец, пришла его очередь. То есть загово-

рил с необыкновенным жаром:

– Для всякого народа, – говорил Ватракшин, – есть только два

исторических пути: языческий путь самодовольства, костнения и

смерти и христианский путь самосознания, совершенствования и жиз-