Каролина
Шрифт:
– Ты всё про себя вспомнила? – спросила Дэзи шёпотом. Ответить я не успела, но этого и не требовалось. – И ты знаешь, почему потеряла память?
– Не потеряла, у меня её отняли.
Пока никто не успел остановить, Солль сделала несколько глотков прямо из бутылки.
– Кто же мог такое сделать?
Телом и сердцем я оставалась здесь. Сознание цеплялось за место, которое я и впредь буду называть домом, но память уже вцепилась в грудь рыболовным крючком и рванула меня в прошлое.
– Один очень близкий мне человек, – ответила
Солль хмыкнула, у неё имелось собственное мнение о подобных близких людях. Дэзи спросила главное:
– Почему?
– Она считает, что я разрушила её жизнь.
– Но ты этого не делала?
Голова моя пока оставалась ясной – ни усталости, ни алкогольного дурмана. Я наполнила свой кубок.
– Да нет… – и духом опустошила его. – Я это сделала.
·???
Стучали копыта; подпевая возгласам извозчика, свистел хлыст. Птицы перелетали с ветки на ветку, взмывали в небо и ныряли до самой земли в поисках вкусных насекомых. Они щебетали весну – друг другу, а также нам, гостям леса.
– Задвиньте шторки, Каролина, а то нос на солнце обгорит.
Я свела глаза в кучу, пытаясь рассмотреть кончик своего носа. Не вышло. В отличие от Сейдиль, которая наверняка могла без зеркала разглядывать собственные огромные ноздри.
– Не обгорит.
– Он у вас уже розовый. Через час покраснеет, а к завтрашнему утру вся кожа слезет.
– А вот и нет, Сейдиль.
– А вот и…
– Каролина, – вмешался отец. – Делай, что тебе велели.
Я покорно кивнула и задёрнула голубые шторки, оставив тоненькую щель. Так солнце уже не могло заглянуть внутрь повозки, а я продолжала считать мелькающие мимо деревья. Хотелось показать Сейдиль язык, но отец смотрел в мою сторону, так что я просто мысленно – на её родном кануанском – обозвала наставницу занудой. Впрочем, через секунду я раскаялась и извинилась. Тоже мысленно.
Ещё год назад отец даже в самых дальних наших поездках предпочитал путешествовать верхом. Высокий, статный, с серебристой проседью в светлых волосах он казался мне самым красивым мужчиной в Мидфордии. А внутри повозки я (под ворчание Сейдиль, разумеется) доставала из причёски ленту и на ней тренировалась так же элегантно и крепко сжимать поводья. Я мечтала, как скоро и за моей спиной взовьётся синий плащ, отмеченный двумя гербами. Во всей Мидфордии такой был только у моего отца.
А потом мамы не стало. И внезапно всё чаще стали напоминать о себе старые военные раны. Откуда-то взялась трость. Откуда-то всё чаще появлялась на мундире – между второй и третьей пуговицами – невидимая для меня грязь. Отец держал там руку, а когда ловил мой взгляд, делал вид, что отчищает пятна.
Из седла отец переместился на мягкое сиденье.
– Так я могу платить извозчику больше, – говорил он, подмигивая. – А то он, бездельник, привык возить маленькую лёгкую девочку с её худосочной наставницей. Frethe, Sejdille.
– Na bajas,
Ближе к полудню я сама мечтала о прохладе и кусочке тени. Лес вокруг поредел, зелёный купол из крон пропускал всё больше солнечных лучей, жадных после долгой зимы, отчего повозка превратилась в котелок на колёсах. С мягким толчком мы остановились. Дорога привела нас к лесному трактиру – повезло даже встать в тени под покатым деревянным навесом. Слуга уже тащил кадку чистой воды для лошадей, извозчик проверял копыта. К звукам леса примешались голоса…
Главный и самый древний тракт, проложенный ещё во времена Мидфорда Мудрого, широкой лентой – мимо городов, сквозь лесную чащу и по крепким мостам через реки – вился из Виарта до самого побережья, где встречались Северное и Коралловое море. Скольких путешественников повидала дорога, сколько колёс её бороздили! Если бы земля умела разговаривать, она рассказала бы много удивительных историй.
– Далеко от трактира не отходи. – Опираясь на трость, отец выбрался из повозки. – Я распоряжусь, чтобы нам подали еду и напитки.
Далеко я и не собиралась, но в двух сотнях шагов отсюда между деревьями сияла – подмигивала мне – на солнце поверхность лесного озера.
– Каролина, – повторил отец строго.
– Конечно-конечно! – Я закивала. – Хотя с чего бы тебе переживать? Это не Чёрный лес, в Разлом я не прова…
Пришлось прикусить язык – Сейдиль уже вознесла руки к небу и зашептала старую кануанскую молитву. Больше всего на свете она боялась межей, называла проклятой нашу рассечённую Разломом землю и втайне наверняка грезила о корабле, который увёз бы её домой.
Мама была другой, мама ничего не боялась.
Вслед за отцом я спрыгнула на землю. Нос зашевелился, уловив запах мяса, которое готовилось прямо на открытом огне, но урчание в желудке пока не заглушило любопытство.
Под навесом нашлось место ещё для одной небольшой повозки; рядом лениво щипали сено лошади, которые привезли одиночных всадников. Третья повозка – больше нашей, с гнутой, украшенной золотыми вензелями крышей – стояла посреди поляны. От неё отделился и направился ко входу в трактир важный черноусый господин в шляпе и расшитом камзоле, а через минуту, выждав для верности, из приоткрытой дверцы выскользнула девочка.
Говорят, Боги создают людей из тех же материалов, которые и люди используют для своих творений. Мама была из горького шоколада, лепестков тёмно-бордовой розы и капли сандалового масла – так отец утверждал. Меня, светлую и совсем на неё не похожую, он просто называл кувшинкой.
А эту девочку Боги создали из шёлка. Из чёрного были её блестящие длинные волосы, из молочного – её кожа. Даже наряд в долгую дорогу девочка выбрала шёлковый – светлая юбка плавно развевалась, когда она побежала в чащу. Между деревьями девочка вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. Подмигнув с улыбкой, она махнула головой, мол, пойдём вместе.